Габриэль хоть немного, чтобы помочь ей сделать правильный выбор, она бы приняла на себя наказание, обязательно последующее за разочарованием Малкольма. Спасение жизни невинной девушки стоило бы того.

– Я бы хотела побольше узнать о вас и о самой труппе тоже, – произнесла Габриэль, когда они начали подниматься по следующему лестничному пролету. – А остальные Марионетки – они какие? Вы ладите друг с другом?

Эмберлин сглотнула.

– Мы как сестры, – ответила она. – Мы вместе живем, вместе едим, вместе выступаем, а в Нью-Коре живем в одной комнате. Конечно, мы все разные. Розалин, например, может быть очень… упрямой. В этом нет ничего плохого, но иногда очень мешает, особенно когда живешь в таких тесных условиях. – Эмберлин с трудом подавила волну стыда, обрушившуюся на нее при мысли о том, что в последнее время отгораживалась от своих сестер.

– И вы тесно взаимодействуете с месье Мэнроу? Он хороший руководитель?

Правда тут же подступила к горлу, словно желчь. Но проклятие не позволяло ей сорваться с губ.

– Когда мы не выступаем, он в основном предоставляет нас самим себе, – процедила Эмберлин сквозь стиснутые зубы. На самом деле она хотела сказать совсем не это. С языка так и рвались слова о том, что они должны были вытягиваться по стойке смирно каждый раз, когда Малкольм входил в комнату. Что он тщательно следил за тем, сколько они едят и что. Что он контролировал их столькими способами, что их невозможно даже подсчитать.

Габриэль кивала, внимательно слушая, пока они поднимались по последнему лестничному пролету на самый верхний этаж театра.

– Нью-Кора… – Габриэль задумчиво улыбнулась. – Должна признать, жить и выступать там было бы настоящим приключением.

– Тебе не удастся увидеть город, – выпалила Эмберлин. Она тут же прикусила язык, увидев, как брови Габриэль поползли вверх.

– Что?

– Я хотела сказать, что по большей части ты будешь находиться в театре. У нас не так много свободного времени. Времени на отдых, – пояснила она. – Когда мы не выступаем, то обычно проводим время вместе. Читаем, рисуем – занимаемся самыми простейшими вещами. Ничего захватывающего.

– Что ж, это нормально. Я и не ожидала, что у меня будет много времени для себя, – сказала Габриэль с милой улыбкой. – Мне достаточно просто быть там. Скажите, а ваш театр и правда такой замечательный, как все говорят?

Эмберлин поморщилась. Слишком красноречивая реакция.

– Он не идет ни в какое сравнение с Театром Пламени, – коротко сказала она.

Они сошли с последней ступени и направились по коридору, устланному красным бархатным ковром с позолотой. Произведения искусства в экстравагантных полированных рамах висели на стенах между закрытыми черными дверями, каждая из которых вела в другую часть театра.

– Ну, таких мест немного, – хихикнула Габриэль, и этот счастливый, беззаботный звук наполнил Эмберлин завистью и обожанием, столь же обжигающими, как и чувство вины. – Вам нравится быть Марионеткой, Эмберлин? Настолько, чтобы продолжить карьеру у месье Мэнроу?

У Эмберлин сжался желудок. Что она могла ответить на это?

– Я… я люблю своих сестер, – нерешительно начала она, сосредоточившись на своих туфлях, пока они бездумно прогуливались по роскошным коридорам театра. Она тщательно подбирала слова, прощупывая силу проклятия, пока оно наконец не позволило ей сказать то, что она чувствовала на самом деле, не раскрывая при этом всей правды. – Нет. Я не планирую здесь оставаться.

Ее сердце бешено забилось в груди, когда Габриэль замедлила шаг и остановилась. Нежное выражение ее лица сменилось легкой гримасой недоумения. Эмберлин тоже замерла и повернулась. Она не могла лгать, только чтобы заманить Габриэль в их труппу, но она также надеялась, что ее ответ никогда не дойдет до ушей Малкольма. Что он никогда не узнает, что она искала лазейки, точно как Женевьева. Находила в границах проклятия бреши настолько тонкие, чтобы сказать правду, но при этом не выдать всего. Вероятно, Малкольм все равно изобьет ее до потери сознания, если Габриэль отклонит его предложение, даже не ведая, какую роль сыграла Эмберлин в этом решении, – она бы отрицала все обвинения в ее адрес. Но это было лучше, чем чувство вины, которое словно тянуло ее сердце вниз, прямо в недра земли.

– Нет? – переспросила Габриэль, желая получить больше ответов.

Внезапно волнение захлестнуло Эмберлин, и она почувствовала слабость в конечностях.

– Я… я хотела бы, в конце концов, заняться чем-нибудь другим. Попутешествовать, посмотреть, что еще может предложить мне мир. Просто… чем угодно.

Выражение лица Габриэль смягчилось, но по-прежнему оставалось напряженным.

– Ах. Понимаю.

Эмберлин кивнула. Она оглянулась через плечо на коридор, простиравшийся позади них, и пожалела, что не может уйти. До сих пор она справлялась хорошо – посеяла в ней достаточно сомнений без особого риска для себя самой. И не хотела все испортить сейчас.

– Если у тебя больше нет вопро… – Слова замерли на губах, когда Эмберлин увидела, что внимание Габриэль привлекло что-то еще, и ее лицо просияло. Она хлопнула в ладоши.

– Смотри, вход в одну из лож! – воскликнула она. – Я не заходила туда с тех пор, как отец водил меня в Театр Пламени на представление в мой день рождения, когда я была маленькой. В тот вечер я сказала ему, что хочу стать танцовщицей.

Эмберлин посмотрела на дверь, которую Габриэль уже начала открывать.

– Эм, я не…

Но Габриэль оглянулась и одарила Эмберлин такой широкой улыбкой, что у нее не хватило слов отказаться.

– Пойдем, – сказала она.

Не успела Эмберлин возразить или сделать что-нибудь еще, как Габриэль схватила ее за руку и потянула за собой. Ее ладонь была теплой. Живой. Свободной от проклятия, которое бушевало в венах Марионеток и медленно уничтожало их изнутри. Эмберлин сглотнула, стараясь не думать об этом ощущении, и позволила завести себя в ложу.

Внутри царила кромешная тьма, но театр за барьером был залит великолепным золотистым сиянием, отбрасывающим блики на мягкие красные кресла, которые сейчас пустовали. Эхо аплодисментов, казалось, все еще разносилось по огромному зрительному залу.

Габриэль отпустила ее руку и направилась к перилам, а Эмберлин закрыла за ними дверь, прерывая поток света из коридора. Потом она присоединилась к Габриэль, которая задумчиво смотрела на сцену.

Как только Эмберлин увидела театральный зал, расположенный так далеко внизу, у нее закружилась голова, и она снова отступила в тень.

Плечи Габриэль со вздохом опустились.

– Я так отчетливо помню, как пришла сюда в первый раз, – едва слышным голосом сказала она. – Как будто это случилось только вчера, а не больше десяти лет назад. Это чувство восторга… Боль в груди, пока я наблюдала за танцорами на сцене, а отец удерживал меня за