меня за руку, вырвал оружие и прижал мои пальцы к груди Марисоль. Пропитал их ее кровью. И заставил меня прислушаться и понять, что под пальцами у меня была тишина.

Но ее сердце. Оно же должно было быть там. Оно не могло умереть. Только не ее чудесное сердце, которое спасало детей, рассказывало им истории. Которое спасло меня.

Нан отпустил меня и коснулся ее шеи голой рукой, но пульса больше не было.

«Покажи мне, как ты летаешь, де Хесус».

Но крылья у меня были сломаны, а легкие наполнились водой из-за смерти другого любимого человека.

У меня перехватило дыхание.

Раздался еще один крик. Только когда я почувствовала пальцы на губах, я поняла, что это кричала я. Укусив руку Нана, я попыталась вырваться, а потом рухнула, уставившись на кровавую рану, на месте которой еще несколько минут назад билось сердце.

Уровень Ягуара должен был красть сердца. И он это сделал.

Я прижала окровавленные пальцы к груди. Но ощутила там только режущие осколки.

Ягуар и у меня украл сердце.

ГЛАВА 28

Кровь пропитала обсидиановую стену, и казалось, будто сама тьма была поглощена тьмой. Но ее было недостаточно, ее никогда не будет достаточно.

Я выругалась и еще раз ударила кулаком по стене, перед которой стояла на коленях с тех пор, как Нан и Ли меня сюда привели. Оторвав от Марисоль. От ее холодного, безжизненного тела, за которое я цеплялась. В какой-то момент Нан поднял меня и понес.

Я кричала на него, сопротивлялась, но он не отпускал меня, пока мы не добрались до очередного мрачного места.

Это был какой-то храм? Я не знала. Заметила только, что зайчиха Луна исчезла, больше нас не сопровождала. Мне так не хватало ее света, чтобы он хоть немного разогнал эту тьму.

Я впивалась зубами в другую руку, пока не ощутила металлический привкус во рту. Мне нужна была боль, которая перебила бы боль у меня внутри. Но такой боли я не могла найти.

Марисоль ушла. Она умерла своей второй смертью и никогда не обретет покоя. Я никогда больше не увижу ее душу.

Еще раз я сомкнула зубы.

Рука у меня горела.

И еще раз.

Душа у меня кричала от боли.

И еще…

Внезапно мой кулак был перехвачен в воздухе. Что-то кожаное легло на мою окровавленную руку и мешало мне продолжать себя кусать.

— Елена?

Я узнала низкий голос Нана. Но никак не отреагировала, а опять посмотрела сначала на окровавленную стену, а затем на свою руку, которую он держал. Этого мало. Крови было недостаточно. Я хотела утонуть в крови, хотела залить ею все вокруг. Хотела забыть.

— Поговори со мной.

Когда я ничего не ответила, он приложил другую руку к моей щеке и повернул мое лицо к себе. И опустился на колени рядом со мной.

— Пожалуйста.

Мягким прикосновением он оторвал мой кулак от зубов.

Когда он большим пальцем нащупал кровавые следы от укусов у меня на коже, лицо его посуровело. Он начал стирать кровь, так осторожно, что я почти ничего не чувствовала. Миктлан оставил отметины у меня на руках, а теперь я оставляю отметины на поверхностях подземного мира.

— Это моя вина, Нан, — наконец произнесла я, снова упрямо устремив затуманенный слезами взгляд на стену.

Голос у меня так срывался, что я с трудом могла разобрать собственные слова.

— Я не должна была брать ее с собой. Я не должна была выбирать неправильный коридор. Я...

Внезапно Нан отпустил мои руки, проскользнул передо мной и притянул меня к себе, загородив пропитанную кровью стену.

— Я держу тебя. — Он гладил меня по волосам, прижимая к своей теплой груди. — Я тебя держу, Елена.

Это был не ответ на мои самообвинения, не ответ на все вопросы, которые терзали меня изнутри. Это было что-то другое и даже более ценное.

Я засунула пальцы под пропитанную моими слезами рубашку Нана. Я знала смерть и была к ней ближе, чем любой другой человек. И все равно сейчас меня охватила беспомощность и забрала все силы.

— Жил однажды Кетцаль, который чувствовал, что не может существовать в этом мире, — начал шептать Нан после того, как какое-то время просто молча меня обнимал. — Необыкновенно красивое пение этой птицы привлекало как друзей, так и врагов, почитателей и завистников. Люди говорили друг другу, что его пение было таким прекрасным, что оно могло соединять сломанное, возвращать утраченное. Но только люди с чистым и бескорыстным сердцем были способны воспринимать сладкие звуки во всей их красоте. И таких было меньше остальных.

Нан изменил положение тела, и я вместе с ним, оказавшись сидящей у него между коленями. Я по-прежнему сидела, спрятав лицо у него на груди в слабой надежде, что жжение внутри наконец утихнет.

— Мир ожесточил сердце птицы. Он пел все реже и реже, пока тьма не забрала у него остатки голоса.

Нан принялся рисовать у меня на спине успокаивающие круги.

— Однажды уже постаревший Кетцаль встретил молодого птенчика. Птенца, который всем своим детским, трогательным существом сумел опять пробудить в нем способность издавать звуки. Они были хрупкими, как тончайшее стекло, и тем ценнее они были. Но птенец тоже был изуродован миром, у него были сломаны крылья, а перья обгорели.

Бог прижал меня к себе еще крепче. Он судорожно втянул воздух, будто собирался с силами, чтобы продолжить.

— Старая птица взяла его под свое крыло и защитила от всего мира. Показала ему, что и в осколках может играть свет. Однако пришло время, когда для Кетцаля настала пора уходить. Потому что он не мог жить вечно. И когда молодая птица его оплакивала, она заметила, что ее оперение уже не выглядит обгоревшим, а крылья больше не сломаны. И она поняла, что мудрая старая птица не исчезла бесследно, потому что она оставила свой след в молодой, помогла ей выжить.

Нан безостановочно гладил меня по спине.

— Говорят, что в Миктлане до сих пор можно услышать мягкое хлопанье крыльев Кетцаля. И его пение, которое теперь радует мертвых. Может, мудрая птица и не умерла. Может, она просто выполнила свою задачу. И, возможно, оставила после себя кого-то такого же замечательного, и теперь он сможет собирать сломанное и возвращать утраченное.

Я услышала мягкое хлопанье крыльев, в то время как боль вкупе с усталостью охватили меня. В то время как я тщетно искала голос, который отнял у меня Миктлан.

***

Меня разбудил привкус крови.

Я распахнула глаза. Все тело у меня было окутано теплом.

В растерянности я обнаружила, что наполовину лежу на Нане. Он обнимал меня одной рукой, а я использовала его грудь как подушку. Чуть приподнявшись, я сняла его руку и посмотрела ему в лицо. Он надел свою маску, по-видимому, чтобы не дать мне случайно прикоснуться к себе во сне.

Я протянула руку и осторожно сняла маску.

Нан сразу пробудился.

— Все в порядке? — тихо спросил он.

«Марисоль умерла!» — хотела я закричать, но не смогла.

«Почему я еще жива?» — хотела я спросить, но промолчала.

Все болело, и в то же время я больше ничего не чувствовала. Ощущала себя опустошенной и разбитой.

Нан наклонился ко мне и приложил руку к моей щеке. Его большой палец коснулся моих губ. Он нахмурился, затем осторожно вытер кровь с моей нижней губы. Наверное, во сне я ее прикусила.

— Нан.

В дверном проеме, сквозь который лился тусклый свет, появился Ли. Он остановился в замешательстве, когда увидел, как близко мы с Наном лежим.

— Нам нужно поговорить.

Нан медленно отнял палец от моих губ, убрал с моего лба белую прядь. Потом снял свою накидку и укутал мне