внизу на реке старая пристань обгорелая, а ещё ниже новая выстроенная ворогом, и дальше лес. У новой пристани на берегу как раз-то и собирают розмыслы мудрёные осадные орудия. Самые большие из них — это пороки, знаете, небось, машины такие заморские, которые вдаль камни или горшки с горящей смолой бросают. Четыре порока уже полностью данами собраны, пятый доделывают, а рядом всякие другие хитрые затеи: осадные башни на огромных катках, чтобы на крепостную стену с них перебегать, тараны, которые против ворот, самострелы станко́вые и прочее. Вот тут, — Назар ткнул заскорузлым пальцем в бересту, где сужалось русло, — берег у новой пристани крутой, а выше по течению распадкок глубокий, поросший лесом. В том распадке мшара непролазная, ржавая вода под мхом дышит. Даны, поди, думают, что не пройти там человеку, а мы просочимся. Сначала на челнах, мыслю, можно через камыши заплыть, а потом по тому мху да по топи ползком, и как раз на розмысловой поляне окажемся. Там, конечно, тоже пара постов стоит, но так, для порядка больше, чем наскока ждут. А вот с леса да, там просто так не подлезешь, враз заметят и стрелами утычут, говорил уже — ратные сотни там караулят.

— А если прямо на пристань выбежать с реки? — предложил, внимательно вглядываясь в рисунок, Шаньга. — Вы же, Шумилович, я знаю, на челнах сюда от Юрьева заплыли? Ну вот, с них-то в тёмную ночь там и высадиться?

— Думали уже про это, не получится, — отмахнулся, поморщившись, Назар. — На самом берегу даны тоже крепкий заслон держат, а у пристани три, а то и четыре ладьи туда-сюда ходят, реку смотрят. Пару раз чуть было на нас не натолкнулись, когда мы ближе подплывали, чудом увернулись. Заметят — враз утопят всех, а кому посчастливится на берег выбраться, тех заслон этот на копья примет. А нам ведь нужно тайно, без всякого шума в самом начале зайти, ещё и горючую смесь с собой вынести. Вон она в коже, — он кивнул на прислонённые к ольхе кожаные мешки.

— Ну а что, замысел хороший, — сказал, отдышавшись, пластун. — Говори, что нужно делать, Шумилович.

— Вы пока отдыхайте, братцы, — распорядился Назар, — набирайтесь сил перед делом. Ночь в болотине — не девка на гулянке, вымотает враз, все жилы вытянет. Пойдёте в самой серёдке, мы-то уже хорошо огляделись, а вам всё в новинку. Первыми самые опытные мои ребятки полезут, в нужном месте они где надо колья воткнут, чтоб путь знали, связки прутьев в самую топь бросят, пяток жердей, и к постам вражьим выползут. Вслед за ними все остальные двинут.

Он подошел к кожаным бурдюкам, похлопал по плотному боку одного из них.

— Тут зелье лютое, розмыслы его наши сладили. Горючее и шибко смрадное, а как разгорится — и водой не враз уймёшь. С Юрьева сюда везли, ещё там про это дело замыслили.

Ночь укутала плотной тьмой все окрестности.

— Пора, братцы, — прошептал старший отряда.

Челны вышли с потаённой затоки и бесшумно заскользили по чёрной глади Нарвы у берега. Вёсла, обёрнутые в мягкую ветошь, входили в воду без всплеска, точно ножи в масло. Тёмные силуэты челнов казались лишь клочьями тумана, что медленно полз над рекой, скрывая дерзкую вылазку.

Назар сидел на носу первого судёнышка, вглядываясь в темень. Река здесь была коварна: чуть зазеваешься — и струя вынесет на главное русло прямо под борт датской ладьи. Мимо проплывали тёмные громады береговых зарослей. Где-то впереди уже угадывался отсвет вражеских огней, отражавшийся в воде зыбкими рыжими пятнами.

— Суши весла, — донёсся едва слышный шепот.

Челны по инерции ткнулись в мягкий берег, заросший высокой осокой, как раз там, где начинался поросший лесом распадок. Воины попрыгали в ледяную воду, придерживая судёнышки, чтобы те не стукнулись о камни.

— Схоронить лодки в камышах, — скомандовал шёпотом Назар, принимая с борта тяжелый кожаный бурдюк с горючим зельем. — Дальше ногами или пузом. Белян, Чеслав, ведите передовых, мы вслед за вами.

Пластуны поднялись бесшумно, точно тени из земли выросли. Мешки с горючим зельем приторочили к спинам широкими ремнями, проверили, не звенит ли нож о пряжку, не скрипит ли кожа.

— С богом, — вполголоса выдохнул командир.

Двинулись гуськом. Впереди, едва различимый в мороке, Чеслав прощупывал путь длинным шестом. Нога уходила в мох по колено, дрягва[33] чавкала, пытаясь удержать, затянуть в свои бездонные кладовые. Воздух в распадке стоял тяжелый, прелый, от него кружилась голова.

Шли долго. Пару раз кто-то из парней оступался, уходя в зыбун по пояс, но идущие следом хватали за шиворот, вырывали у болота добычу в гробовом молчании. Ни вскрика, ни стона — только тяжелое дыхание да плеск мутной жижи.

Вдруг Чеслав замер и поднял руку. Сквозь густой ольшаник и пелену тумана впереди блеснуло. Это были не звезды — на берегу у новой пристани чадно горели костры данов. Слышался чужой говор, смех и дробный стук топоров: видать, розмыслы их и ночью покоя не знали, торопились долаживать пятый порок.

Зачавкало, и из темноты вынырнула тёмная фигура.

— Свои, свои, тише! — выдохнул пластун. — Назар Шумилович, мы оба поста срезали, — прошептал он, увидев командира. — Без крика обошлось, в каждом по одному вою караулило, остальные спали. Ипатий велел доложить, что подходы чистые, меня к вам послал и на выходе двоих оставил.

— Сказал же на поляну не соваться, — буркнул командир. — Не дай бог на обходных наткнутся. Пошли, ребята, — он махнул рукой, — пока эти дел не натворили.

— Дык не суются они, — засопев, пробормотал гонец и перехватил оступившегося Шаньгу. — Осторожнее, видишь, шест стоит, ну куда ты вбок-то лезешь!

— Чтоб тебя, олуха, обойти, — огрызнулся тот.

— Тихо тут! — прошипел, оборачиваясь, Назар. — Лагута, баламут, вперёд ступай, ты тут каждую пядь уже наизусть выучил.

Миновав топкое место, отряд наконец вышел на твёрдую землю. Двое вынырнувших из зарослей пластунов подхватили мешки с горючей смесью и пошли впереди.

— Ох ты! — приглушённо вскрикнул, споткнувшись, Миккали. — Человек лежать.

— Тс-с, тише, — прошептал, сжав ему плечо, шедший позади пластун. — Это, похоже, данский караульный срезанный, вон ещё тело под кустом.

Пройдя пару десятков шагов по лесным зарослям, отряд присоединился к лежавшему на опушке передовому десятку. На поляне при свете костров в это время шла работа: тюкали топоры, звенело железо, чужие люди куда-то волокли брёвна и жерди.

— И денно и нощно, Шумилович, эти розмыслы трудятся, — пояснил лёгшему рядом Назару десятник. — Вишь как, в костры побольше смолистых дров закидывают, с того и видно вокруг как днём, не больно в открытую забежишь.

— Ну уж