Надишь выслушала Ясеня очень внимательно, подавляя желание броситься записывать.

Вечером Джамал снова отвез ее к больному. Тот выглядел заторможенным и, впервые заговорив с Надишь, пожаловался на слабость и невыносимую боль. Как и предполагалось, ибупрофен оказался практически бесполезен. Слушая обожженного, Надишь мрачно нахмурилась. Хотя ей удалось тайком вынести из больницы левомеколь и растворы для капельницы, но промедол, находящийся в особом шкафчике для наркотических веществ, был для нее недоступен. Наркотические средства стояли на особом учете, расход их строго документировался, и пропажу хотя бы одной коробочки Ясень заметит немедленно. Надишь снова предложила вызвать скорую помощь, но в ответ получила еще более категоричный отказ.

«Как будто мне было мало Камижи», — тоскливо подумала она, обрабатывая рану левомеколем.

Люди в Кшаане не только не стремились облегчить свои страдания, но и активно препятствовали тем, кто пытался сделать это для них. В этот момент Надишь остро ощущала правоту Ясеня: она не такая, как они, и никогда такой не станет.

* * *

Ей нравился докторишка в данном его состоянии: голый, беззащитный и под ней, остающийся твердым только в одном месте, тогда как все остальное плавилось, как воск. Она могла бы вить из него веревки. Она могла бы разливать его по бутылкам. Она могла бы забрать его себе — полностью и безвозвратно.

— Поцелуй меня, — часто дыша, пробормотал Ясень.

Надишь наклонилась к нему, и ее длинные распущенные волосы накрыли его, словно мерцающее черное покрывало. Губы Ясеня были так мягки, и в голове Надишь мелькнуло, что когда-нибудь, вопреки всем препятствиям и здравому смыслу, она все-таки могла бы полюбить его. Главное, вовремя заметить приближение этого момента и приложить все усилия, чтобы его не случилось вовсе. Она выпрямилась и возобновила движения. Ясень запрокинул голову и застонал. Почти… вот сейчас… он весь напрягся… и в этот момент зазвонил телефон. За первой трелью последовали следующие, убивая надежду, что гнусный звук померещился.

— Тебе придется ответить, — досадливо констатировала Надишь и слезла.

На пути в гостиную Ясень издал очередной протяжный стон — на этот раз выражающий скорбь, а не блаженство. Переговорив, он бросил трубку на рычаг с таким стуком, что Надишь услышала его из спальни.

— Подозрение на перитонит… — Ясень вернулся в спальню и, распахнув дверцу шкафа, яростно сдернул с вешалки одежду. — Нужно срочно ехать.

— Хочешь, я поеду с тобой? — предложила Надишь.

— Это будет вовсе не подозрительно, если среди ночи мы вдруг явимся вместе.

— Ой… точно.

Процедура впихивания все еще эрегированного пениса в штаны не вызвала у Ясеня восторга.

— Почему? За что? — возмущался он.

— Подумай о пациенте с перитонитом, — попыталась утешить его Надишь. — Ему сейчас почти так же плохо, как тебе.

Набросив на себя одеяло, чтобы не растравлять наготой и без того фрустрированного Ясеня, она проводила его до двери.

— Когда я вернусь, мы продолжим, — пообещал Ясень, поцеловав ее на прощание.

— К тому времени, как ты вернешься, я буду крепко спать.

— Мне это не помешает, — возразил Ясень.

Надишь устремила на него взгляд, способный прожечь до кости.

— Сразу, как закончишь с перитонитом, я желаю тебе худший случай кишечной непроходимости за всю твою карьеру.

За Ясенем захлопнулась дверь, и Надишь впервые осталась в его квартире в одиночестве. Она направилась было в спальню, но тут ее словно ошпарило… рецептурные бланки. Они были здесь — она их видела, когда сидела с книгой в гостиной в прошлое воскресенье, составляя Ясеню компанию во время работы. В гостиной она встала на колени у придиванного столика и аккуратно извлекла стопку бумаг, загромождающую полку под столешницей. Почти сразу ей удалось отыскать бланки… с уже проставленной печатью. Да, она не могла безнаказанно красть промедол в больнице, но при наличии рецепта ничто не мешало ей приобрести его официально в аптеке. С одной стороны, на нее накатило сомнение… с другой стороны, сама эта ситуация, когда она внезапно оказалась без присмотра, наличие чистых бланков… если это не знак судьбы, то что это?

Подделать подпись Ясеня не составило труда.

* * *

В понедельник утром Ками не явилась на оговоренное место. Надишь это обеспокоило, но в то же время она осознавала, что у Ками десятки причин, чтобы не прийти, и вовсе не обязательно накручивать себя, отбирая из них худшие. К тому же ей едва хватало времени, чтобы вообще о чем-либо думать. Вечером она сумела ускользнуть с работы чуть раньше, чтобы успеть до закрытия аптеки и приобрести промедол и антибиотики, после чего отправилась к остановке, где ее ожидал Джамал.

С их прошлой встречи больной похудел, еще больше ослабел и совершенно измучился. Надишь провела с ним несколько часов, вливая ему внутривенно то одно, то другое и проклиная собственную глупость. Ей не стоило на это соглашаться. Если он умрет, груз вины повиснет на ней навечно. Хотя чувствовала бы она себя лучше, если бы отказала человеку, остро нуждающемуся в медицинской помощи? Попробуй-ка выбери из этих двух зол меньшее…

Впрочем, были и хорошие моменты: промедол значительно уменьшил причиняемое ожогом страдание, предоставив больному долгожданную передышку, тогда как антибиотики ослабили беспокойство Надишь касательно потенциального сепсиса. На пути домой, хоть и изнуренная переживаниями, Надишь все же ощущала осторожный оптимизм.

* * *

Теперь, когда проблема отсутствия медикаментов была решена, лечение начало входить в колею. Каждое утро в невыносимую рань Надишь будил стук в дверь: прибывал Джамал, чтобы отвезти ее к обожженному. Надишь проводила утренний осмотр, ставила капельницу, делала инъекции промедола и антибиотика. Вечером после работы Джамал снова забирал ее. Она промывала рану, счищая омертвевшие ткани, накладывала слой антисептической мази, ставила очередную капельницу тому, чье имя ей до сих пор никто не потрудился назвать. В течение дня за больным приглядывал Джамал. Забота Джамала об обожженном друге трогала Надишь, и все же она бы предпочла, чтобы уход за больным осуществлялся в специализированном учреждении, специально обученными людьми — без ее в этом участия.

Постепенно, после бесконечных инфузий, уколов, форсированного диуреза и ежедневных перевязок, состояние больного улучшилось. Он перестал терять вес, стал заметно бодрее, но Надишь уже едва ли была способна испытать торжество. К вечеру пятницы она просто валилась с ног.

— Ты ужасно выглядишь, — сказал Ясень. — Почему бы тебе не поехать со мной? Съешь горячий ужин. Затем я налью для тебя ванну, выдам какую-нибудь интересную книжку и заварю чашку пижмиша.

Каждая клетка ее тела отозвалась на это предложение. Но на остановке ее ждал Джамал, и Надишь пришлось отрицательно покачать головой.

*