герметизирующий кусок клеенки. Рана вела себя типично для открытого пневмоторакса — при вдохе воздух с шумом засасывался внутрь, при выдохе выходил с характерным хлюпаньем, вспенивая слабо выделяющуюся из раны кровь. Проведя скальпелем параллельно направлению ребер, Ясень расширил пулевое отверстие. Анатомическое расположение раны заставляло его действовать крайне осторожно, нанося минимальные надрезы. Любая попытка извлечь пулю этим путем, протащив ее сквозь слои легочной ткани, грозила пациентке смертью на операционном столе, так что на данный момент Ясень сосредоточился на других задачах. Он иссек нежизнеспособные ткани, удалил костные отломки, резецировал острые концы перебитого пулей ребра, лигировал поврежденные межреберные сосуды, затем послойно наложил швы, полностью загерметизировав плевральную полость.

— Займись реинфузией и проведи пробу, — приказал он Надишь.

Флакон для сбора крови практически наполнился. Надишь отсоединила дренажную трубку, собрала небольшое количество вытекающей из нее крови в пробирку и подсоединила трубку уже к следующему флакону. Теперь можно было приступать к реинфузии. Десять минут спустя, когда в вену пациентки уже поступала ее собственная кровь, Надишь бросила взгляд на пробирку. Кровь в ней свернулась — следовательно, внутреннее кровотечение продолжалось. Из дренажной трубки сочилась кровь. Пуля все еще оставалась на месте. Они были далеки от завершения. Им предстояло вскрыть грудную клетку и устранить внутренние повреждения.

Ясень чуть изменил положение пациентки, подготавливая ее к торакотомии. Поправил валик под грудью, сдвинул ее безвольную руку в позицию над головой. На секунду Надишь поразила беззащитность пациентки. Еще утром это была здоровая восемнадцатилетняя девушка, которая пришла на работу своими ногами. Сейчас она лежала здесь, безжизненная и беспомощная, с весьма призрачными шансами на выживание. Удерживая марлевую салфетку зажимом, Надишь четырежды обработала операционное поле раствором йода и затем отграничила его с помощью стерильных пеленок. Иногда ей приходило в голову, что отграничение зоны операции имеет не только асептическое, но и психологическое значение. Куда проще забыть о личности пациента, когда его скрывает простыня, и сосредоточиться на рабочей зоне. Сострадание, сопереживание — все это прекрасно, но порой далеко не главное.

Ясень провел надрез от угла лопатки и далее вдоль ребра, обогнув молочную железу снизу. Промокнув выступившую кровь, Надишь раскрыла надрез, удерживая края крючками. С каждым движением скальпеля Ясень продвигался глубже, раскрывая глубокую зияющую рану. Однажды он рассказал Надишь, что у возрастных пациентов требуется резекция ребра для полноценного доступа в грудную полость, но эта пациентка была совсем молоденькая и ее ребра сохраняли гибкость, так что ребро останется при ней — как и шрам, напоминающий о том дне, когда все резко пошло не так. Впрочем, плохие воспоминания будут преследовать ее только в том случае, если она выживет… Устанавливая реберный расширитель, Надишь ощутила легкое головокружение.

Они работали так тщательно и сосредоточенно, что воздух вокруг них словно сгустился. За все это время они не обменялись ни словом, однако же демонстрировали полную слаженность, как будто вступили в ментальный контакт. Звякнула, ударившись о лоток, окровавленная пуля — единственный резкий, из ряда вон звук, а после него снова: мерное шипение аппарата ИВЛ да тиканье настенных часов. Удалить сгустки, прошить сосуды, иссечь поврежденные ткани, лигировать зияющие бронхи, устранить незначительные дефекты тонкими швами… Надишь знала, что еще долго эти мелкие структуры будут мельтешить перед ней, стоит ей только закрыть глаза. Когда кровотечение было остановлено, а плевральная полость очищена, Ясень ввел в полость раствор антибиотиков и приступил к зашиванию разреза. Первый ряд кетгутовых швов… второй ряд… Надишь сместила края кожи, сомкнув их. Ясень наложил финальный шов, после чего у Надишь наконец-то освободились руки, чтобы завершить реинфузию, использовав содержимое второго флакона.

Осознание, что все швы наложены и вся кровь возвращена в кровяное русло, принесло Надишь глубокое удовлетворение, пусть даже успешность операции была вовсе не гарантирована, учитывая длинный список возможных осложнений. Губы, прикрытые медицинской маской, разошлись в широкой улыбке. Ясень был менее склонен к проявлениям восторга. Отступив от стола, он задумчиво, несколько встревоженно оглядел прикрытую простыней пациентку.

— Что мог, я сделал. Результаты увидим. Лучше меня тут все равно никого нет…

Надишь ощутила, как ее захлестывает смесь восхищения и обожания. Сердце словно окунули в банку с теплым медом. Ясень сам все испортил, направив на нее насмешливый взгляд:

— И после всего этого — личинки, Нади, личинки?

* * *

Стоило им покинуть операционную, как на них спикировали полицейские.

— Пуля, — не замедляя шаг, Ясень сунул им в руки лоток.

— Мы хотим с ней поговорить, — схватив лоток, уведомил высокий.

— С ней? — Ясень указал в сторону пациентки, которую на каталке увозили в реанимационное отделение. — Как вы считаете, насколько она сейчас хочет с вами поговорить? Если вы не заметили, она немножко нехорошо себя чувствует.

— Ясень, можно обойтись без твоего глумления? — не выдержал высокий. — Она может знать что-то важное. Наша обязанность — выяснить это как можно скорее.

— А моя обязанность — обеспечить ее выживание. Поэтому нет, тормошить мою едва живую пациентку вы не станете. Как только она будет минимально готова дать показания — я вас уведомлю.

Высокий полицейский продолжал настаивать. Все остановились, сосредоточившись на разбирательствах. Надишь тоже замерла, с интересом наблюдая, как Ясень препирается со своими. Ранее она принимала его пренебрежительный тон за проявление расизма, но сейчас убедилась, что так он разговаривает со всеми. Все это время пламенеющий взгляд второго полицейского чертил узоры на ее лице и фигуре, но Надишь старалась это игнорировать.

— Я все сказал, — оборвал спор Ясень. Обернувшись, он бросил колючий взгляд на рисовальщика. — И нечего пялиться на мою медсестру.

«Что за паршивый характер…» — расслышала Надишь бормотание, спеша нагнать стремительно удаляющегося Ясеня. И рассмеялась.

* * *

В четверг пациентка была переведена из реанимации в общую палату и тогда же Ясень дал добро полиции допросить ее, но только в его присутствии и до тех пор, пока он позволяет продолжать. Присутствие Надишь отдельно не оговаривалось — вероятно, ее сочли неотъемлемым элементом Ясеня. Полицейские были не в восторге от таких условий, однако же, глянув на девушку, все еще слабую и истыканную трубками, являющую собой жалкое зрелище, согласились. В конечном итоге говорить с ней пришлось Ясеню: пациентка успела попривыкнуть к нему во время регулярных осмотров, тогда как вид посторонних ровеннских мужчин в строгой темно-зеленой форме заставлял ее нервничать. К тому же хорошее знание кшаанского позволяло Ясеню вести беседу напрямую. Пристроившись в уголке, Надишь тихо переводила с кшаанского на ровеннский, а полицейские заносили показания в протокол, периодически подбрасывая Ясеню вопросы. Незадачливый воздыхатель продолжал на нее таращиться, впрочем, теперь менее открыто —