надо работать в ее пределах. Заметь: я не говорю, что считаю ее справедливой и правильной. Я просто принимаю ее как факт.

— И как же нам следует действовать в рамках системы, изначально выстроенной против нас?

— Система не заточена на подавление всех кшаанцев. Она ориентирована на сдерживание самых неадекватных.

— Правда? — усмехнулась Надишь. — Вот я — просто женщина. Я не опасна, из оружия у меня только острый язык. Я хотела бы стать врачом — в стране, которая крайне нуждается во врачах. Но в рамках вашей чудесной «системы» я не могу это сделать.

— А вот за это благодари ваших террористов, — резко бросил в ответ Ясень. — Никто не будет подпускать кшаанцев к знаниям, если известно, что в будущем эти знания будут направлены против нас. Вас только потому и удается контролировать — при нашей-то малочисленности — что вы тупые, как животные.

— Да пошел ты! — взвилась Надишь.

Выскочив из ванны, она схватила полотенце и принялась яростно вытираться.

— Ты куда?

— Я еду домой. Видеть тебя не могу.

— Я тебя не отпускаю.

— А я не спрашиваю твоего позволения уйти!

Разливая вокруг воду, Ясень тоже выбрался из ванны и попытался уцепить Надишь за руку. Надишь увернулась, выбежала в коридор, но далеко не убежала. Руки Ясеня обхватили ее сзади и, сцепившись в тугое кольцо, крепко прижали ее локти к бокам.

— Отпусти меня! — выкрикнула Надишь.

— Все еще не спрашиваешь моего позволения уйти? — выдохнул ей в ухо Ясень.

Надишь попыталась пнуть Ясеня по щиколотке, но он приподнял ее над полом, и она растерялась, лишенная опоры. Когда попытки высвободиться возобновились, Ясень лишь усилил хватку и поволок свою возмущенную пленницу в спальню. Повалившись вместе с ней на кровать, он уложил Надишь набок и оплел ее ноги своей ногой, не позволяя высвободиться.

— Ты никогда не стесняешься применить ко мне силу, да? Какую бы то ни было, — злобно прошипела Надишь и уткнулась лицом в подушку.

— Не какую бы то ни было. Никаких травм, помнишь?

— Кроме разве что психологических…

— Люди чрезмерно фиксируются на своих психологических травмах. Лучше бы занялись чем-то действительно полезным, — отмахнулся Ясень.

— Тебя это еще и возбуждает, урод ты моральный, — разгневанно прокомментировала Надишь, ощутив давление на ягодицах.

— Что есть, то есть, — с силой притиснув Надишь к себе, Ясень облизал ее ухо.

Надишь содрогнулась.

— Не трогай меня! Я так на тебя злюсь…

— Ты злишься на ровеннское правительство. Я не являюсь его частью. Я всего лишь врач. Я действую в пределах своей весьма ограниченной компетенции. Правительство не спрашивает моего мнения, как им поступать с Кшааном. Так же, как и твоего.

— Ты поддерживаешь его решения!

— Да, если нахожу их здравыми. Нади, ты воюешь не с тем человеком. Я здесь, с тобой. Пытаюсь разобраться со всем этим дерьмом по мере моих возможностей. После того как я уехал в Кшаан, в Ровенне сменился правитель, а я только раз видел этого громилу по телевизору, потому что времени на просмотр у меня нет, к тому же тут доступен всего один канал, да и тот работает с помехами. Тем не менее, сколько бы я ни прожил в Кшаане, у меня только одна страна и я не могу не чувствовать к ней привязанность, даже если ясно вижу ее недостатки. Разумеется, я буду защищать ее. А ты точно так же защищаешь свою страну. Это нормально и естественно. И ты, и я имеем на это право. Разве не так? — Ясень поцеловал ее в макушку.

— Так, — произнесла Надишь сквозь стиснутые зубы.

Ослабив хватку, Ясень начал мягко поглаживать Надишь по животу.

— У нас есть только вечер субботы, только одна эта ночь. В воскресенье мне приходится разбирать скопившиеся административные дела. В будни нас поглощает работа. Если ты уйдешь, то будешь жалеть об этом всю последующую неделю.

— Я не буду жалеть, — возразила Надишь, хотя под кожей, там, где он касался ее, расходились теплые волны.

— Временами мне кажется, что я знаю тебя лучше, чем ты сама.

— То есть ты предлагаешь мне остаться и получать удовольствие в рамках системы? — ядовито осведомилась Надишь.

— Именно. Это будет не так уж и сложно.

Надишь закрыла глаза, пытаясь спрятаться от Ясеня, но при отсутствии внешнего отвлечения внутренние ощущения стали лишь более отчетливыми. Она больше не пыталась вырваться, и Ясень перестал ее удерживать. Отчасти он был прав. Если он позволяет ей иметь собственное мнение по вопросу, значит, и она должна позволить ему остаться при своем. Однако его правота не делала менее омерзительной его личность и никак не оправдывала его попытки контролировать ее. Впрочем, в пользу Ясеня был еще один аргумент: она его хотела. Есть ли смысл бороться, если все это в любом случае ограничено по времени? Ясень изживет свою одержимость. Она тоже. Они забудут друг друга.

Почувствовав, что Надишь обмякла, Ясень перевернул ее на спину и навис над ней сверху.

— Паршивый докторишка… манипулятор… собственник… — шептала Надишь в перерывах между поцелуями.

— Я бы обиделся на паршивого докторишку, но из твоих уст это звучит так ласково…

— А на остальное ты, значит, не обижаешься? — фыркнула Надишь.

— Остальное — это сухая констатация фактов.

* * *

Той ночью Надишь долго не могла уснуть. Устав лежать и смотреть в темноту широко раскрытыми глазами, она отодвинулась от Ясеня и села на краю кровати. Мысли копошились в ее голове, словно личинки в лотке, такие же жуткие и отвратительные. Надишь залила бы их спиртом, но Ясень переколотил все бутылки с вином.

— Что-то случилось? — пошевелившись, сонно спросил Ясень.

— Все в порядке, — ответила Надишь. — Спи, Ясень. Еще одной плохой ночи ты не выдержишь.

Она легла рядом и гладила Ясеня по щеке до тех пор, пока его дыхание не углубилось, пока его лицо не расслабилось. Даже после того, как он уснул, Надишь продолжала скользить пальцами по его щеке, губам, носу. В ее жизни было двое мужчин. К обоим она испытывала сильные, прорастающие все глубже чувства. Ни одного из них она не считала безопасным.

Глава 10

К утру следующего понедельника состояние Ками не только не улучшилось, но даже, кажется, ухудшилось. Ее скуловые кости обозначились четче, а взгляд казался более рассеянным. Фиолетовые тени под глазами углубились, придав ей вид хронически не высыпающегося человека. На фоне общего беспокойства Надишь было трудно сдержать раздражение.

— То есть твоя мать, впервые за все это время, пришла, посмотрела — и ушла? Все?

— Шариф разговаривал с ней холодно. Он все еще