Хотя бы последнее ее заявление было правдивым. Еще утром в пятницу она не могла предположить, что вечером окажется разложенной на столе в кабинете Ясеня при ординаторской.

— А что в эти выходные?

— Думаю, теперь я снова буду регулярно дежурить.

— Жаль... — сказал Джамал.

— Мне тоже, — голос Надишь прямо-таки сочился сожалением. В этот момент она была себе глубоко омерзительна. Но что еще ей остается делать, кроме как лгать?

— Тогда я буду чаще забирать тебя с работы по вечерам в будни, — решил Джамал.

— Только не у больницы, — напомнила Надишь. — Приезжай к автобусной остановке.

— Хорошо… Слышала, что произошло?

— Ты о чем?

— Банк ограбили. Давно такого не было.

— Ах, да. Раненого управляющего привезли к нам. Ему пытались помочь, но он умер.

— Прямо там? У вас?

— Да. Его тело до сих пор лежит в морге. Они решают вопрос об отправке его в Ровенну, к семье.

— Он успел хоть что-нибудь рассказать?

— Нет.

— И что же остальные бледные в вашей больничке? Напугались?

— Они скрытные. Если кого-то и встревожило произошедшее, они держат свои переживания при себе. В целом все у нас по-прежнему.

— Да? А я бы на их месте держал ушки на макушке.

— О чем ты, Джамал?

— Их тут многие не любят. Некоторые так даже ненавидят. Все может случиться.

Почему-то от его слов у Надишь мороз прошел по коже.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, например, поедет кто-нибудь из них на работу или с работы, да и напорется на колючую растяжку. Выйдет посмотреть, что с шинами, а его ждут. Поставят на колени и снесут ему голову.

Надишь зябко поежилась и запахнулась в красную кофту.

— Джамал, что за ужасы у тебя в голове?

— Я же не говорю, что это нужно сделать, — возразил Джамал. — Просто высказываю мысль, что такое может произойти. Ведь их положение в нашей стране в действительности куда более хрупкое, чем может показаться. Они здесь — меньшинство. Чванливое, преисполненное идеи собственного величия, белокожее — и потому хорошо заметное даже в темноте, уязвимое меньшинство. Осознают ли они это?

Надишь подумала о Ясене.

— Некоторые осознают.

— Так возможно, разумнее было бы уехать?

— Ты этого хочешь — чтобы они все уехали?

— Это было бы волшебно. Но они упертые. Не уберутся отсюда, пока их не начнут убивать пачками.

— Иногда мне кажется, что ты ничуть не похож на того мальчика, с которым я дружила в детстве, — ровно произнесла Надишь. — Откуда вся эта жестокость?

— Надишь, — улыбнувшись, Джамал похлопал ее по руке, — я прежний. Я просто рассуждаю теоретически. Когда и кому я причинял вред?

— А ведь действительно, — задумчиво продолжила Надишь. — Мне едва ли что-то известно о твоей жизни после приюта. Что с тобой происходило? Как ты стал тем, кто ты сейчас?

— Я же тебе рассказывал: нашел работу в мастерской, поселился с ребятами. Как только жизнь наладилась, разыскал тебя.

— Да. Полгода назад ты устроился в мастерскую. А до этого?

— До этого жил как перекати-поле. Две недели поработал здесь, три — там. В основном в машинах ковырялся. Что тут расскажешь? Моторы, железяки. Тебе такое неинтересно.

— Понятно, — Надишь сжала губы.

— Надишь… — голос Джамала вдруг зазвучал тише и чуть сипло. — Если я тебе не нравлюсь, так и скажи. Я парень простой, не как эти твои башковитые доктора. Я не навязываюсь.

Хотя он пытался звучать небрежно, Надишь снова ощутила в нем эту надломленную хрупкость.

— Я хочу быть с тобой, — призналась она искренне. — Я скучала по тебе. Ты единственный близкий человек, который у меня когда-либо был.

— Докажи, — глухо произнес Джамал, остановив машину на обочине.

После секундного колебания Надишь обхватила ладонями скульптурное лицо Джамала и поцеловала его в твердые губы. Щетина Джамала оцарапала ей подбородок. Джамал ощущался совсем не так, как Ясень. Он был больше, сильнее и грубее. Кроме того, он был поразительно красив — эти лепные скулы и буйные волосы, темные демонические глаза… По сравнению с ним Ясень с его приглушенными смягченными чертами казался невыразительным и бледным. Проблема в том, что Ясень все равно оставался более реальным и ощутимым, чем Джамал, который находился непосредственно рядом с ней.

Не прошло и десяти минут, как Надишь опять оказалась на заднем сиденье, если не в результате ее активного содействия, то как следствие ее безмолвного попустительства — ведь она уже достаточно обидела Джамала своими пустыми подозрениями. Джамал был занят ее губами, но она не могла на нем сосредоточиться, слушая мысли, громыхающие в ее голове. Если бы Джамал знал, чем она занималась с другим мужчиной всего несколько дней назад, он бы побрезговал к ней даже прикоснуться, не то что целовать ее. Но если она расскажет ему правду, тогда что? В кого она превратится в его глазах? Стоило Надишь только представить момент, когда Джамал поймет, что она из себя представляет, и она уже преисполнялась к себе отвращения.

А что, если Ясень все-таки увидел, как она уезжает с Джамалом? Даже если она для него не более чем любимая игрушка, какая-то реакция с его стороны неминуемо последует. Хотя бы потому, что он прекрасно осведомлен, какое количество инфекции передается половым путем и не намерен собирать букет чужеродной микрофлоры. Но какие действия он предпримет? Надишь не могла предсказать. Она только начинала верить, что он воздержится от причинения ей хотя бы серьезного вреда, и все же ловила себя на мысли, как опасно может быть это заблуждение.

В любом случае, по той или другой причине, получалось, что она — грязная, отвратительная, вызывающая презрение женщина, и Надишь обратилась в кусок дерева, застыв в том неудобном, неуклюжем положении, в котором находилась. Щетина Джамала продолжала раздирать ее лицо, а Надишь даже не вздрагивала. Однако стоило руке Джамала проскользнуть под ее красную кофту и обхватить обтянутую платьем грудь, как Надишь словно проволокой хлестнули. Она очнулась, дернулась всем телом и схватила Джамала за запястье.

— Я думаю, нам стоит прекратить, Джамал. Ты же знаешь, это никуда не приведет. Ни к чему распаляться зря. Я не хочу замуж, а вне замужества все это непозволительно, — прошептала она.

— Ты знаешь, что между нами все немного не так… — прошептал Джамал ей на ухо, не спеша высвободить ее из объятий. — Однажды мы уже… перешли черту. Так что мы можем проигнорировать некоторые правила. Даже если мы не собираемся пожениться.

Уголки рта Надишь поползли вниз. Ах, разумеется, он помнил об этом. Мужчины очень ценили женское целомудрие. За исключением разве что тех случаев, когда им приходилось ограничивать себя,