использовать дополнительные средства контрацепции, что Надишь с Ясенем поначалу и делали, но Надишь не видела смысла объяснять Ками все эти сложности. Главное, чтобы она начала пить противозачаточные. А там что-то поменяется. Ками повзрослеет, Шариф продемонстрирует какие-то положительные стороны или окажется настолько плохим, что Ками все-таки решится сдать его в полицию. Придется соображать по ситуации.

Они наполнили ведро водой. Ками ухватилась за ручку с одной стороны, Надишь — с другой, и все равно вес был значительный.

— А этот урод сам не в состоянии притащить в дом воды? — вспылила Надишь.

— Он же работает. Он устает. Ему тяжело.

— А в выходные?

— А в выходные он отдыхает… Расстанемся здесь. Мне нужно торопиться. Если он проснется, а завтрак еще не готов, он будет злиться.

— Я помогу тебе донести ведро до дома.

— Нет, не стоит приближаться к дому. Ты придешь ко мне еще? Даже мои сестры меня не навещают…

Надишь ощутила острую жалость. Бедный ребенок.

— Конечно.

Ками немного оживилась, даже разразилась слабой улыбкой.

— Мы можем встретиться у колонки. Примерно в это же время.

— В следующий понедельник?

— Хорошо.

Ками наспех обняла ее и ушла, тяжело клонясь под весом ведра. Провожая ее взглядом, Надишь ощущала такую тревогу, что в ушах начало звенеть.

* * *

— Тебя что-то беспокоит? — спросил Ясень, внимательно глядя на нее сквозь стекла очков.

— Нет. С чего бы? — небрежно улыбнулась Надишь. Она не собиралась рассказывать Ясеню о встрече с Камижей. Во время того разговора, когда они вдвоем пытались уговорить ее обратиться в полицию, Ясень проникся ощущением, что Ками — слабохарактерная дурочка. Узнав ее теперешнюю ситуацию, он едва ли ей посочувствует. Впрочем, главная причина молчания Надишь была в другом. Она неоднократно приходила к дому мужчины, которого сама же охарактеризовала перед Ясенем как неадекватного и опасного. Некоторые моменты из воскресных разговоров навели ее на мысль, что Ясень может воспринять такие ее действия без восторга.

Пожав плечами, Ясень пригласил в кабинет пациента. Это был пожилой, обросший клочковатой слипшейся бородой мужчина. Судя по плещущей от него плотной волне зловония, мылся пациент лишь в те дни, когда ему хотелось совершить что-нибудь действительно для него необычное. Один его глаз побелел от катаракты, второй был в чуть лучшем состоянии, и Надишь поспешила ухватить пациента за предплечье и помочь ему дойти до кушетки, радуясь, что перчатки защищают ее кожу от непосредственного контакта. На вопрос, в чем проблема, пациент молча указал на перевязанную тряпкой ногу.

— Развяжи, — приказал Ясень Надишь.

Присев возле пациента и стараясь не морщиться от запаха, Надишь начала аккуратно разматывать тряпку. Что-то белесое и маленькое вывалилось из-под повязки, приземлилось прямиком на нос ее резинового сабо и принялось яростно извиваться. Стоило Надишь осознать, что это такое, как она совершила резкий прыжок назад, едва не сшибив спиной весы. Личинка! Мерзкий извивающийся червяк!

Бросив на нее недоуменный взгляд, Ясень натянул свежую пару перчаток, присел возле пациента на корточки, сам снял повязку и внимательно изучил кишащую личинками рану через лупу.

— Поверхностный миаз, — уведомил он Надишь по-ровеннски. — Вызван мухами из семейства каллифорид. Это такие зеленые, блестящие, ты тысячу раз их видела. Самки откладывают яйца в открытые раны, гноящиеся ссадины, язвы. Через день-два развиваются личинки. В отличие от вольфартовой мухи, личинки которой способны добраться до кости, каллифориды здоровую плоть переваривать неспособны, ограничиваясь поеданием гноя и некротизированных тканей. По окончании цикла развития отпадают с кожи и окукливаются вне организма. В целом ничего серьезного, хотя немного удивляет, что мы столкнулись с этим случаем в январе, когда мушиная активность сведена к минимуму.

— Спасибо за лекцию, — ответила Надишь на том же языке. — Но меня не стало тошнить меньше. Даже больше.

— Подготовь перевязочную.

— Что ты собираешься делать?

— Удалять их. Вручную.

— Все?!

— Все.

— Да их там штук двести!

— Вот все двести и удалим.

— Можно мне уйти? Меня сейчас вырвет. Я не шучу. По-настоящему вырвет!

— Нет, нельзя, — отрезал Ясень. — Ты медсестра или кто?

— Только не заставляй меня их трогать, — взмолилась Надишь. — Я потом для тебя что хочешь потрогаю, но к этим мерзким тварям не прикоснусь даже палкой.

— Ладно, — вздохнул Ясень. — И я подумаю над твоим предложением.

Нервно вздрагивая, Надишь поплелась в перевязочную.

Ясень обезболил рану, очистил ее раствором хлоргексидина, а затем закапал в образованные паразитами отверстия вазелиновое масло.

— Масло перекроет им воздух, — пояснил он. — Личинки начнут подниматься к поверхности, и их станет проще извлечь. Подай мне пинцет.

Пока он выдергивал личинок пинцетом, складывая их в лоток, Надишь старалась даже не смотреть в его сторону.

— А ты знаешь, что иногда раны специально заражают личинками? Разумеется, стерильными, выращенными в лабораторных условиях. Личинки выедают пораженные ткани, таким образом очищая и способствуя заживлению, и даже выделяют ферменты, обладающие бактерицидным действием.

— Это очень познавательно, Ясень, — поморщилась Надишь. — Я подумаю об этом на досуге.

— Вообще они способны поселиться где угодно. На конъюнктиве, в глазном яблоке, в полостях рта и носа… В последний раз мне пришлось промывать пациенту уретру, чтобы избавиться от них.

— Хватит!

— Я просто делюсь с тобой интересными медицинскими фактами… — Ясень подцепил последнюю личинку. — Сто семьдесят девятая! Эх, не хватило одной до ровного счета. Теперь у меня чувство незавершенности.

— Сто восьмидесятая — это та, что свалилась мне на ногу, — буркнула Надишь. — Она валяется где-то в хирургическом кабинете.

— Найдешь ее для меня? — спросил Ясень.

Надишь кремировала его взглядом.

Ясень еще раз обработал рану антисептиком, нанес противомикробную мазь и прикрыл очищенную раневую поверхность асептической повязкой.

— Умертви личинок 70 % спиртом, — распорядился он.

— С радостью, — Надишь опорожнила в лоток весь флакон.

Когда пациент уковылял прочь, они открыли все окна для проветривания. Нервы Надишь были так потрясены, тем более что последний уцелевший червяк до сих пор ползал где-то в хирургическом кабинете, что при первой же возможности она сбежала к Лесю пожаловаться на жизнь. Нанежа куда-то отлучилась — какое облегчение. Лесь же выслушал Надишь сочувственно.

— Я удивлен, что Ясень не заставил тебя вытаскивать личинок, одну за другой, — сказал он.

— Я тоже.

— Должно быть, какой-то гуманизм в нем все-таки остался.

— Разве что на самом дне его черного сердца.

На самом деле у Надишь была версия, с чего это Ясень вдруг проявил снисходительность. После выходных, большая часть которых прошла в постели, она и сама значительно подобрела к нему, до сих пор припоминая момент, когда проснулась в воскресенье, ощущая спиной равномерное вздымание его груди и тепло обвивающей ее руки. Он все еще оставался волком, но до какой-то степени Надишь