оставить в новом жилище под обогревательной лампой. И парочку домашних кроликов. И самых старых кошек, редко покидающих помещение. Остальных двадцать с лишним животных придется куда-то пристраивать. Про канареек я вообще молчу. Причем у всех ее питомцев были имена. Она могла называть их по списку, и животные откликались. Нарочно не придумаешь. Представьте, какой там гвалт стоял. Моей обязанностью стало вынимать гигантские пластиковые поддоны из клеток и мыть их. И упаси господь забыть расстелить газеты на время чистки – придется отмывать ковер.

Однажды из Голубого Креста прислали волонтершу проверить состояние животных и подсчитать, сколько переносок потребуется для перевозки всех питомцев, и я решила спросить насчет своей собаки – где она могла оказаться, как я могла бы ее отыскать и сколько это будет стоить. Волонтерша обещала помочь мне найти ее. Она знала приюты для грейхаундов. Единственным условием было наличие собственного жилья, где разрешается держать питомца. Все знали, что Дебби собирается переехать, как только решатся дела с социальной квартирой.

А у меня какие планы?

У меня никаких планов не было. Я заменяла Дебби на сменах в кафе, чтобы подзаработать на еду и подкидывать ей хоть что-нибудь за электричество, ухаживала за животными и старалась не думать о будущем. Если бы не желание вернуть свою собаку, я бы и не задумывалась о поиске жилья и работе, которая позволит оплачивать его. Никогда бы не узнала, что теперь, в возрасте пятидесяти пяти лет, я могу претендовать на социальное жилье. Эта мысль о животинке вдохновила меня на действия. Иногда мы гуляем, и кто-то к нам подходит, и я предупреждаю, что резких движений делать не стоит, собака нервная, и меня всегда спрашивают, есть ли у этой собаки своя история спасения. И я улыбаюсь, потому что история спасения у нее есть, но не такая, как подразумевают спрашивающие.

Одна из медсестер на работе сказала, что я могла бы, наверное, как-нибудь привести собаку, поднять настроение постояльцам, но животное вряд ли обрадуется. Некоторые из жильцов начинают громко разговаривать, если забывают слуховые аппараты, а еще – волноваться и шуметь, совсем по-звериному, когда путаются и теряются. Очень неприятно. Самое плохое, что там бывает. Но в основном там все спокойно. Чаще всего я нахожусь на кухне или в прачечной, утюжу одежду и аккуратно раскладываю ее, чиню вещи. Могу даже взять рубаху домой, переделать воротник или заменить манжеты, если это любимая вещь постояльца. По мелочи помогаю и самим жильцам, катая их в столовую, играя с ними в карты или читая вслух газеты, выбирая интересующие их моменты: спортивные новости, итоги футбольных матчей, местные некрологи, астрологические прогнозы.

Я однажды читала Анни ее гороскоп и выбирала не то, что предназначено конкретно для нее, а просто пробегалась глазами по странице и зачитывала самый лучший. Вас ожидает романтическая встреча. Ага, бегом. Ей девяносто семь лет. Это не мешает ей флиртовать со всеми подряд. Она просит меня принести помаду из комнаты и говорит, что чуть позже к ней заглянет один поклонник, и хорошо бы, чтоб он предпочитал полноценных женщин в теле, так как она слегка раздалась в талии. Примерно до размеров пляжного мяча. Отправляюсь за помадой, а она переживает, что цвет не сочетается с джемпером. Я убеждаю, что все в порядке, что джемпер скорее розового оттенка, а помада – фуксия. Или наоборот. Она радуется, расправляет края своего пушистого розового джемпера вокруг объемного туловища и надувает морщинистые губы.

А когда мы все сидим в гостиной и над чем-то хихикаем, входит – кто бы вы подумали? – старушка Кэтлин, моя бывшая соседка. Я говорю «входит», но ее вкатывают на кресле двое сыновей. Приходится открывать обе створки двери, чтобы въехать задним ходом, и я гадаю, не потребовалось ли приобрести для нее специальное усиленное кресло, и не определили ли ее в комнату на первом этаже с хорошим подъемником.

Она рыдает в голос, наша старушка Кэтлин. Она не хочет находиться здесь. А сыновья, в свою очередь, подавлены и ведут себя мужественно, скрывая слезы, а позади стоят две жены с пасмурными лицами – значит, именно они долгое время ухаживали за ней дома. Я подхожу и говорю:

– Привет, Кэтлин, это Стефи из соседнего дома. Я буду за тобой ухаживать. Я здесь каждый день. Приготовлю твой любимый йоркширский пудинг с луковым соусом, сварю рисовую кашу, как та, которую ты нам приносила, помнишь? И стирку мне тоже можешь доверить, ты же знаешь, я умею обращаться с вещами.

Она обнимает меня и отвечает:

– Храни тебя Господь, детка, ты была такой славной малышкой, и твоя мама так рано ушла, – и я понимаю, что она принимает меня за Каролин, которая ей нравилась, поэтому ничего не говорю. Просто помогаю отвезти ее в комнату и обещаю вызвать помощника, чтобы повесить фотографии ее внуков, разложить привезенное ею покрывало, но для себя отмечаю, что в ближайшее же время выстираю его, причем с кипячением с уксусом, а в сушилку добавлю пару капель лаванды, потому что от покрывала невыносимо несет застарелой едой и сигаретным дымом.

Я рассказала Каролин об этом событии по телефону в выходные, и она попросила передать Кэтлин привет. Поблагодарить за остатки еды. И молоко на завтрак. И ломти слоеного пирога, которые она раздавала из кухонного окна. И кусочки сахара, которыми угощала детей, пока они играли во дворе. Когда Кэтлин теряет аппетит, я кладу ей кусочек сахара в горячее молоко и говорю, что принесла ей домашнего. И она соглашается – да, это как дома.

Иногда Кэтлин называет меня Каролин, иногда Стефи. Причем совершенно произвольно. Знает только, что с ней возится одна из нас. Она видит плохо, путает имена. Рассказывает о нас так, будто мы – близнецы, девочки из соседнего двора. Говорит каждому: знаю эту девчушку всю жизнь, и ее сестру. Такие славные девочки, похожие на свою мать, Царствие ей небесное. Слепила нас в одного персонажа, и мы обе – в мать. Вероятно, потому, что отец умер. Видимо, она всегда считала так, и только я мысленно проводила черту посредине дома, где с одной стороны этой границы было все хорошее, а с другой – я и мой отец.

Когда сыновья заходят навестить ее, они всегда говорят: «Хорошо, что ты здесь, Стефи, ей так гораздо уютнее». И я смотрю на них немного исподлобья, задаваясь вопросом, не ошиблись ли они, не перепутали ли меня и хорошую сестру, но они помнят мое имя, и наверняка знают,