пристань и долго смотрел на запад, туда, где за горизонтом лежала земля, которую теперь называли Дьявольской.

Он никому не рассказывал о том, что понял там, в море, глядя на уходящие серые тени катеров. Никому не говорил, что настоящие демоны — не те, кто живёт за океаном, а те, кто снимает шкуры с чужих детей.

Это было его тайной. Его грузом. Его тихим, невысказанным стыдом.

Колумб умер в 1506 году, через одиннадцать лет после возвращения Армады.

Он угас тихо, почти незаметно, в маленьком доме в Вальядолиде — забытый двором, оставленный друзьями, почти нищий. Великий адмирал, открывший путь в Новый Свет, закончил свои дни в безвестности, и мало кто пришёл на его похороны.

Перед смертью он написал письмо — не королям, не церкви, никому конкретно. Просто излил на бумагу то, что носил в себе все эти годы.

«Я видел чудо, — писал он дрожащей рукой. — Разумных существ, не похожих на людей. Они были добры ко мне — показали свой мир, свои чудеса, поделились своим знанием.

А мы принесли им смерть.

Я не знаю, простят ли они нас когда-нибудь. Не знаю, встретимся ли мы снова — через годы, через века, через тысячелетия.

Но я надеюсь.

Надеюсь, что когда-нибудь мы станем достойны. Научимся видеть в чужих не врагов, не демонов, не добычу — просто других. Таких же разумных, как мы. Таких же живых. Таких же настоящих.

Только, может быть, лучше.»

Письмо нашли после его смерти, прочитали и сожгли. Ересь, сказали священники. Бред умирающего, сказали врачи.

Но слова остались. Где-то — в памяти тех, кто читал. В воздухе комнаты, где умер старый адмирал. В тихом шёпоте ветра над его могилой.

В надежде.

В детской комнате дома Торр-Тагоша маленький циррек по прозвищу Тсел-гри — «серенький» — впервые за год произнёс слово.

Одно слово. Тихое. Почти неслышное.

— Khrel.

«Почему.»

Торр-Тагош, огромный qorrag со шрамами на морде, опустился рядом с ним на колени. Кеш-Нера, его жена, стояла в дверях, боясь пошевелиться.

— Почему — что? — спросил Торр-Тагош мягко, насколько мог смягчить свой рокочущий голос.

Детёныш смотрел в окно — на море, на горизонт, за которым лежал другой мир.

— Khrel sheth-oth?

«Почему они умерли?»

Торр-Тагош почувствовал, как что-то сжалось у него в груди. Он видел Рай-нел. Видел шкуры на верёвке. Видел, что осталось от деревни. И он убивал — убивал тех, кто это сделал, убивал в ярости, в безумии kesh-qorr, убивал, пока не осталось никого.

Как объяснить это ребёнку? Ребёнку, который потерял мать и сестру, который видел их шкуры — маленькие, серые, с полосками — висящими на верёвке среди человеческого лагеря?

— Потому что... — он замолчал, подбирая слова. — Потому что khono — люди — не понимали. Не знали, кто мы. Боялись нас. А страх... страх делает плохие вещи.

— Kesh-oth tselk.

«Убили детей.»

— Да, — прошептал Торр-Тагош. — Убили.

— Khrel?

«Почему?»

На этот вопрос у него не было ответа. Ни у кого не было — ни у Совета, ни у комиссии Лис-Зелары, ни у мудрейших старейшин Кеш-Горна.

Почему разумные существа убивают детёнышей других разумных существ? Почему снимают с них шкуры? Почему смеются при этом?

— Не знаю, — сказал Торр-Тагош честно. — Я не знаю, маленький. Может быть, когда ты вырастешь, ты найдёшь ответ. Может быть, ты поймёшь то, чего не понимаем мы.

Детёныш молчал. Его глаза — большие, серые, слишком старые для такого маленького лица — смотрели на горизонт.

Потом он произнёс ещё одно слово. Последнее на сегодня.

— Grakh.

«Плохо.»

— Да, — согласился Торр-Тагош, обнимая его огромной лапой. — Очень плохо.

Они сидели у окна — воин и ребёнок, убийца и сирота, на землях, что люди теперь называли Tierra del Diablo.

Земля Дьявола.

Сами шаррены впрочем называли её Sharren-os.

Земля Разумных.

Время покажет, какое имя будет более живучим.