кружащие над скалами, и его сердце забилось так, что он испугался — не выдержит, остановится прямо здесь, не дотянув до спасения.

Шлюпки спустили на воду, и люди гребли к берегу с отчаянием утопающих, которым бросили верёвку. На острове нашёлся ручей — тонкий, еле живой, но с пресной водой, настоящей пресной водой, от которой не сводило внутренности и не мутилось в голове. Птиц было много — глупые морские птицы, которые не боялись людей и давались в руки. Яиц — сотни, тысячи яиц в гнёздах среди скал.

Три дня флот простоял у острова. Люди пили, ели, набивали бочки водой и мешки провизией. Некоторые плакали — от облегчения, от счастья, от невозможности поверить, что ещё живы.

Фонсека молился на берегу, стоя по колено в прибое, и благодарил Бога за чудо, в которое уже почти перестал верить.

После острова стало легче — или, вернее, не так безнадёжно.

Ветер вернулся, слабый, но достаточный, чтобы наполнить импровизированные паруса. Флот снова пополз на восток, оставляя за собой ещё два корабля — слишком повреждённые, с командами слишком малочисленными, чтобы продолжать путь.

Людей перевели на другие суда, а пустые остовы отпустили дрейфовать — никому не нужные памятники провалившемуся крестовому походу.

На двенадцатой неделе они встретили испанское торговое судно, возвращавшееся из Африки. Капитан торговца, увидев изуродованные корабли с обрубками вместо мачт и скелетоподобные фигуры на палубах, решил сначала, что встретил флот мертвецов.

«Армада? Та самая Армада?» — спрашивал он, не веря своим глазам.

Торговец поделился припасами — водой, едой, верёвками — и привёз новости из Испании. Там ждали победоносного возвращения. Там молились за успех крестового похода. Там не знали — пока не знали — что от пяти тысяч воинов Христовых осталось меньше двух тысяч, а победы не случилось и не могло случиться.

Последние недели пути слились для Хуана в одну бесконечную серую ленту.

Он работал — подтягивал снасти, грёб на вёслах, когда ветер стихал, хоронил тех, кто не дотянул. Он ел — скудный паёк, который всё ещё приходилось экономить, несмотря на помощь торговца. Он спал — урывками, в кошмарах, из которых просыпался с криком.

Но чаще всего он думал.

О тех существах. О полосатых гигантах, которые вышли навстречу флоту на своих невозможных лодках. О грохоте их оружия, о мачтах, разлетающихся в щепки, о беспомощности пятидесяти двух кораблей и пяти тысяч человек перед четырьмя противниками.

Они могли убить всех. Он видел их силу, их скорость, их точность. Один час — и флот превратился в калек. Ещё час — и от него не осталось бы ничего.

Но они не стали.

Почему?

Теперь он понял. Они сделали так, чтобы люди сами захотели умереть.

Кадис показался на горизонте через четырнадцать недель после боя.

Сто дней пути. Сто дней медленного умирания посреди равнодушного океана.

Тридцать один корабль вошёл в гавань на закате — из пятидесяти двух, что отплыли. Тысяча четыреста человек сошли на берег — из пяти тысяч двухсот, что верили в победу.

Три тысячи восемьсот остались в море. Утонули в шторме, умерли от голода и жажды, прыгнули за борт в отчаянии, стали пищей для акул. И только сто двадцать три — только сто двадцать три — погибли от вражеского оружия.

Остальных убили не демоны. Остальных убил океан. Гордость. Глупость. Упрямое нежелание слышать тех, кто предупреждал.

Люди на пристани смотрели на входящие корабли и не узнавали их. Обрубки мачт, рваные паруса, палубы, усеянные живыми мертвецами — истощёнными, больными, сломленными.

Никто не кричал приветствий. Никто не бросал шапки в воздух.

Только тишина. И ужас в глазах.

Фонсека сошёл на берег последним.

Его ноги не держали — слишком долго на качающейся палубе, слишком мало еды, слишком много смертей. Кто-то подхватил его под руку, повёл сквозь расступающуюся толпу. Он не видел лиц, не слышал вопросов — только шёл, шаг за шагом, по твёрдой земле, которая казалась странной после ста дней в море.

В голове крутилась одна мысль, снова и снова: пять тысяч двести человек. Тысяча четыреста вернулись. Три тысячи восемьсот — нет.

Моя вина, думал он. Я повёл их. Я обещал победу. Я говорил — Господь с нами.

А Господь молчал.

Той ночью, в тесной комнате портовой гостиницы, Фонсека написал письмо монархам — длинное, подробное, безжалостно честное. Он рассказал всё: о надеждах и молитвах, о четырёх маленьких лодках, уничтоживших флот за час, о ста днях пути домой, о мёртвых, которых было слишком много, чтобы сосчитать.

И в конце — несколько строк, которые дались ему труднее всего:

«Они могли убить нас всех, Ваши Величества. Легко. Без потерь. Но не стали. Они стреляли по мачтам, только по мачтам, оставляя нас живыми.

Я не понимаю почему. Но одно знаю точно: это не демоны. Демоны не щадят. Демоны не дают шанс.

Не посылайте больше никого. Это не война, которую можно выиграть.

Это урок. И я молюсь, чтобы мы его поняли.»

Он запечатал письмо, отдал гонцу и лёг на кровать — настоящую кровать, с матрасом и подушкой, неподвижную, твёрдую.

Сон пришёл мгновенно, глубокий и без сновидений. Первый настоящий сон за сто дней.

Завтра начнётся другая жизнь. Допросы, объяснения, обвинения.

Но это — завтра.

Сегодня он был дома.

Глава 21: Tierra del Diablo

Тронный зал Барселонского дворца был переполнен в то сентябрьское утро 1495 года.

Гранды Испании прибыли в полном составе — герцоги и графы в парадных камзолах, расшитых золотом, при шпагах и фамильных драгоценностях. Епископы в пурпурных сутанах заняли места справа от трона, генералы в начищенных доспехах — слева. Советники, секретари, придворные теснились вдоль стен, перешёптываясь и бросая взгляды на двери, через которые должен был войти человек, чьё имя последние недели не сходило с уст всей Испании.

Изабелла и Фердинанд восседали на тронах, неподвижные, как статуи. Королева держала спину прямо, но под глазами у неё залегли тени — бессонные ночи, молитвы, ожидание вестей, которые всё не приходили и не приходили, а когда наконец пришли, оказались хуже любых кошмаров.

Двери распахнулись, и в зал вошёл Фонсека.

Придворные ахнули. Некоторые отшатнулись, словно увидели призрака.

Человек, покинувший Испанию пять месяцев назад, крепкий мужчина в расцвете сил, епископ-воин с осанкой командующего, — превратился в развалину. Седые волосы свисали грязными прядями, некогда полное лицо обтянула пергаментная кожа, под которой проступали кости черепа. Глаза, когда-то горевшие верой и решимостью, смотрели в