Плотники работали день и ночь. Стук молотков и визг пил разносились над флотом, смешиваясь со стонами раненых и бормотанием молитв. На «Санта-Глории» первыми подняли обломок грот-мачты — пять метров вместо прежних двадцати — и натянули на него сшитое из кусков полотнище, больше похожее на нищенское рубище, чем на парус.

Корабль дёрнулся и пошёл. Медленно, неуверенно, но пошёл.

Два узла вместо прежних восьми. Четверть скорости. Но это означало, что вместо тысячи дней им потребуется сто — если повезёт с ветром, если не случится шторма, если хватит припасов.

К концу второй недели одиннадцать кораблей обрели способность двигаться самостоятельно. Остальные пришлось взять на буксир — длинные связки по четыре-пять судов, соединённые канатами, которые натягивались и скрипели при каждом порыве ветра. Флот полз на восток со скоростью пешехода, оставляя за собой след из обломков.

Вода стала первой проблемой.

На исходе третьей недели Фонсека приказал урезать рационы вдвое — одна кружка в день на человека. Люди облизывали утреннюю росу с палубных досок, подставляли лица редким дождям, а некоторые, отчаявшись, черпали морскую воду и пили её тайком, не зная или не желая знать, что это означает верную смерть.

Тех, кто пил морскую воду, было легко узнать уже на второй день. Их губы трескались, глаза мутнели, а к вечеру начинались судороги. Они кричали от жажды, и умирали, скрючившись на палубе, с почерневшими языками и безумием в глазах.

К концу четвёртой недели запасы воды сократились до пятидневных, и Фонсека уже готовился объявить о новом сокращении рационов — до трети кружки, что означало бы медленную смерть для всех, — когда небо почернело и разразился ливень.

Люди стояли на палубах с раскрытыми ртами, ловя капли, как умирающие от жажды звери у водопоя. Они плакали, смеялись, обнимались, подставляли под струи воды каждую бочку, каждый горшок, каждую миску. Дождь лил три часа, и когда он закончился, запасов хватило ещё на месяц.

Фонсека опустился на колени прямо на мокрой палубе и впервые за долгое время молился по-настоящему — не ритуально, не по обязанности, а с подлинной благодарностью в сердце.

С едой было проще и страшнее одновременно.

Солонина, сухари, сушёная рыба — всё это рассчитывалось на месячное плавание с победой на конце, не на бесконечный дрейф через океан. К середине второго месяца пайки урезали до половины, потом до трети. Люди худели на глазах, их рёбра проступали сквозь кожу, а глаза становились огромными на осунувшихся лицах.

Потом появилась цинга.

Она подкрадывалась незаметно — сначала усталость, потом кровоточащие дёсны, потом зубы начинали шататься и выпадать. Люди просыпались, выплёвывая зубы в ладонь, и смотрели на них с тупым удивлением, словно не понимая, что происходит. На ногах появлялись язвы, которые не заживали, а только росли, превращаясь в гниющие раны.

Когда солонина закончилась, начали есть крыс. Матросы устраивали на них охоту по ночам, и те, кому удавалось поймать жирного грызуна, считались счастливчиками. Крысиное мясо жарили на огарках свечей, ели сырым, а кости высасывали добела.

Хуан, тот самый матрос с седой прядью в чёрных волосах, поймал себя на мысли, что крыса — это роскошь. Что он готов убить за крысу. Что он, возможно, уже не совсем человек — а нечто, опустившееся ниже, к первобытному голоду, к животному желанию выжить любой ценой.

Он сидел на палубе, глядя на свои руки — когда-то сильные, теперь обтянутые кожей, как у скелета, — и думал о тех существах. О полосатых гигантах с оружием, извергающим гром. Они могли убить всех, легко и быстро. Вместо этого — вот это. Медленная смерть от голода и жажды посреди равнодушного океана.

Шторм обрушился на шестой неделе, когда им казалось, что худшее позади.

Ветер налетел внезапно, превратив море из ленивой зыби в кипящий котёл. Волны вздымались выше бортов, корабли швыряло как щепки, канаты, связывавшие флот, натягивались до звона и лопались один за другим. В темноте, под проливным дождём, под непрекращающийся грохот грома люди кричали, цеплялись за всё, до чего могли дотянуться, и молились богам, в которых многие уже перестали верить.

Фонсека провёл двое суток на мостике, не смыкая глаз, отдавая приказы, которые тонули в рёве бури. Он видел, как один корабль — «Нуэстра Сеньора де ла Виктория», двести человек на борту — перевернулся прямо у него на глазах. Видел, как люди сыпались в воду, слышал их крики — и не мог ничего сделать.

Когда шторм утих, он пересчитал оставшиеся корабли.

Тридцать семь.

Пятнадцать пропали — унесло течением, разбило о другие суда, перевернуло волнами. Почти две тысячи человек, треть флота, исчезли за одну ночь, и даже тел не осталось, чтобы похоронить по-христиански.

Фонсека стоял на палубе, глядя на пустой горизонт, и впервые в жизни не знал, что сказать. Какие слова утешения можно найти для тех, кто потерял всё? Какую молитву вознести за две тысячи душ, которые море забрало себе без спроса?

Он был епископом. Командующим. Голосом Бога на этом флоте.

А Бог молчал.

После шторма наступил штиль.

Море разгладилось, как стекло, и ветер умер, оставив корабли неподвижными посреди бескрайней синевы. Паруса, те жалкие огрызки, которые они сколотили из обломков — висели мёртвой тканью, не шелохнувшись.

День проходил за днём, а флот стоял на месте. Солнце жарило безжалостно, палубы раскалялись, вода в бочках убывала, а горизонт оставался неизменным — бесконечный, равнодушный, издевательский.

В эти дни люди начали сходить с ума.

Один матрос на «Сан-Хуане» объявил себя новым Адамом и попытался «крестить» остальных морской водой. Его связали и заперли в трюме, где он выл до утра, а потом затих навсегда. Другой, пожилой сержант с «Марии Галанте», вышел на рассвете к борту и спокойно, без единого слова, шагнул в воду. Море сомкнулось над его головой, и он не всплыл.

После него — другие. Каждый день кто-то решал, что хватит. Кто-то предпочитал быстрый конец медленному угасанию.

И акулы ждали.

Серые тени появились под кораблями ещё на второй неделе дрейфа, но теперь их стало больше. Они кружили под днищами, терпеливые и неотвратимые, и каждое утро, когда за борт бросали очередное тело, или когда кто-то бросался сам — вода вскипала от плавников.

Матросы перестали смотреть за борт. Никто не хотел видеть, что там происходит.

Остров возник из утренней дымки на восьмой неделе, когда большинство уже потеряло надежду.

Маленький клочок суши, скала, поросшие чахлым кустарником, — но там были птицы. Хуан увидел их первым: белые точки,