ровно, уверенно. — Не ждали нападения. Расслабились. Думали, что зверьё безобидное. Вот и поплатились. Мы — не расслабимся.

Он бросил кости снова.

Разговор был окончен. Но вопрос остался висеть в спёртом воздухе — невидимый, неудобный, как камень в сапоге.

В каюте командующего горели свечи — дюжина восковых свечей хорошего качества, не чета сальным огаркам, которыми обходились простые матросы.

Фонсека склонился над картами. Старыми, неточными — скорее догадки, чем настоящие карты. Береговая линия нарисована со слов тех, кто вернулся. Острова — там, где их, возможно, видели. Течения — как их представляли.

Колумб мог бы помочь. Он плавал туда дважды. Он знал эти воды.

Но Колумб сидел в камере в Барселоне и молчал. Предатель. Или безумец — что, в сущности, одно и то же. Он говорил, что эти твари разумны. Что у них города, машины, цивилизация. Что испанцы напали первыми.

Бред сумасшедшего.

Звери не строят городов. Демоны не имеют машин. А кто ударил первым — неважно. Они убили испанцев. Христиан. Подданных короны. Этого достаточно.

Стук в дверь — негромкий, почтительный.

— Войдите.

Отец Мигель, духовник экспедиции, сухой доминиканец с горящими глазами фанатика, вошёл и поклонился.

— Ваше преосвященство. Вечерняя месса через час. Всё готово.

— Я буду.

— И ещё... — священник замялся, перебирая чётки. — Среди солдат ходят... слухи.

— Какие слухи?

— О тех существах. Говорят, они неуязвимы. Что пули отскакивают от их шкуры. Что они видят в темноте, как кошки. Что они слышат мысли и знают, кто собирается напасть, ещё до того, как человек поднимет оружие.

Фонсека поморщился.

— Суеверия. Бабьи сказки.

— Да, ваше преосвященство. Разумеется. Но солдаты верят. Некоторые... некоторые боятся. Я слышал разговоры. Они говорят, что это проклятые земли, что нам не следовало возвращаться.

— Страх — это хорошо. — Фонсека поднялся из-за стола и подошёл к иллюминатору. За стеклом — только море, до самого горизонта. — Страх делает осторожным. Страх не даёт расслабиться. Но напомните им, отец Мигель: мы несём крест. Мы несём свет Христов. Против нас — тьма, порождения преисподней. А тьма всегда — всегда! — отступает перед светом.

Отец Мигель истово кивнул.

— Я передам, ваше преосвященство. Слово в слово.

Он вышел, бесшумно прикрыв дверь.

Фонсека вернулся к картам. Провёл пальцем по нарисованной береговой линии — там, где должен был находиться остров Рай-нел.

Тьма, думал он. Что бы там ни скрывалось — это тьма. И мы её рассеем. Огнём и сталью. Молитвой и мечом.

Педро де Гутьеррес — герой Испании, победитель демонов, гордость экспедиции — стоял на носу корабля и смотрел на запад.

Он не хотел плыть снова. Не хотел видеть тот берег, где белый песок стал бурым от крови. Не хотел слышать тот звук — рокот, похожий на далёкий гром, с которым падали люди. Один за другим. Один за другим.

Но его сделали героем. После возвращения его возили по городам и весям, как священную реликвию. Он стоял на площадях и рассказывал — как храбро сражался, как убил троих демонов голыми руками, как спас товарищей, прикрывая их отступление.

Ложь. Всё до единого слова — ложь.

Он бежал. Бежал первым, едва увидел, как полосатая тень разрывает Мигеля пополам. Бежал, не оглядываясь, не помогая, не думая ни о ком, кроме себя. Добежал до шлюпки. Оттолкнул тех, кто мешал. Грёб, пока не заболели руки, пока берег не превратился в тонкую полоску на горизонте.

И выжил.

И стал героем. Потому что Испании нужны были герои. Потому что нужен был кто-то, кто скажет: мы можем победить. Мы сильнее. Мы вернёмся и отомстим.

Теперь он возвращался. Герой не может отказаться от похода. Герой должен вести других. Герой должен показать пример.

Они все умрут, думал он, глядя на горизонт, где солнце садилось в море, окрашивая воду в цвет запёкшейся крови. Все пять тысяч. И я с ними.

Он видел тех существ. Видел, как они двигаются — слишком быстро, слишком плавно, как тени, которые ожили. Видел, как они стреляют — не из мушкетов, из чего-то другого, чего-то, что не дымит и не требует перезарядки. Видел, как они рвут — голыми руками, с когтями, которые длиннее кинжала.

Пятьдесят кораблей ничего не изменят. Пять тысяч солдат — ничего не изменят. Хоть десять тысяч, хоть двадцать.

Но сказать это — нельзя. Героям не положено говорить такие вещи.

Героям положено умирать. Красиво и молча.

Три недели в море.

Жизнь на корабле превратилась в бесконечную рутину. Вахты — четыре часа через четыре, днём и ночью. Молитвы — утренняя, полуденная, вечерняя, ночная. Еда — солонина, жёсткая как подошва, сухари, в которых завелись черви, вода с привкусом затхлой бочки.

Теснота, от которой хотелось выть. Болезни — у сорока человек уже лихорадка, пятеро умерли и были похоронены в море. Драки — от скуки, от страха, от того, что люди слишком долго заперты в слишком тесном пространстве.

И разговоры. Бесконечные, бессмысленные разговоры — единственное развлечение, единственный способ отвлечься от мыслей о том, что ждёт впереди.

— Мой брат был на тех кораблях, — говорил один, молодой андалусиец с глазами, полными ненависти. — Не вернулся. Даже тела не осталось. Я еду за него отомстить.

— Говорят, их шкуры стоят дороже золота, — говорил другой, практичный кастилец с лицом торгаша. — Мягкие, как шёлк, прочные, как кольчуга. Я привезу одну — жене на шубу. А может, две — вторую продам. Разбогатею.

— А я слышал, они едят людей, — шептал третий, бледный галисиец, которого укачивало при любой волне. — Живьём. Пока человек ещё кричит. И косточки обгладывают...

Правды не знал никто. Выжившие, которые действительно видели — вроде Хуана, — молчали. А те, кто говорил — вроде Педро — говорили то, что люди хотели слышать.

Истории множились, обрастали подробностями, становились всё страшнее. И всё героичнее.

К концу третьей недели демоны выросли до трёх метров ростом. Они дышали огнём, как драконы из легенд. Они летали по воздуху, как ангелы — только чёрные, падшие. И умирали от одного удара освящённой стали — стоило лишь верить достаточно сильно.

Люди верили. Людям нужно было верить. Иначе — как идти в бой?

Хуан — тот самый, с седой прядью в чёрных волосах — сидел в самом тёмном углу трюма