всегда возможность. Для тех, кто умеет видеть.

Ночью Колумбу приснился сон.

Он стоял на берегу — том самом берегу, где всё закончилось. Тела лежали вокруг, изломанные, растерзанные, и кровь впитывалась в белый песок, окрашивая его в цвет ржавчины. Над головой кружили чёрные и беззвучные птицы. Пахло железом и гарью.

И перед ним стояло существо.

Огромное. Полосатое. С глазами цвета расплавленного золота.

Оно смотрело на него — не с ненавистью, не с яростью. С чем-то другим. С печалью? С жалостью?

— Зачем? — спросило оно. Голос был низким, глубоким, как отдалённый гром. — Зачем вы пришли?

— Мы искали... — Колумб не знал, что сказать. Слова рассыпались, как песок между пальцами. — Мы искали новые земли.

— Вы нашли нас.

— Да.

— И принесли смерть.

Колумб молчал. Что тут скажешь?

— Вы придёте снова. — Это не был вопрос. Это было знание.

— Да. Они... они уже собирают флот. Пятьдесят кораблей. Пять тысяч человек.

— Мы знаем. — Существо медленно отвернулось. — Мы будем ждать.

— Они все погибнут?

Существо не ответило. Оно уходило, медленно и тяжело, в темноту, в туман, который вдруг поднялся от земли.

— Подождите! — крикнул Колумб. — Есть... есть способ остановить это? Хоть какой-то?

Существо обернулось. Его глаза были как два маленьких солнца в тумане.

— Есть, — сказало оно. — Но ваши не выберут его.

— Какой?

— Не приходить.

И оно исчезло.

Колумб проснулся.

За решёткой окна занимался рассвет.

Армада возмездия отплыла в июле 1494 года.

Пятьдесят два корабля выстроились в гавани Кадиса — от огромных каракк до маленьких каравелл. Паруса — белые, с красными крестами — хлопали на ветру. Пять тысяч двести солдат стояли на палубах, сжимая оружие. Двести двадцать пушек смотрели в небо жерлами, отлитыми для дальних земель.

На берегу толпились тысячи провожающих. Женщины плакали, мужчины кричали напутствия, священники осеняли уходящих крестным знамением. Колокола всех церквей Кадиса звонили разом — оглушительно, торжественно.

Дон Хуан де Фонсека стоял на юте флагмана, глядя на берег. В руке он сжимал освящённый меч — личный дар папы Александра.

— Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, — произнёс он. — В поход.

Якоря поднялись. Паруса наполнились ветром. Армада медленно двинулась к выходу из гавани.

Колумб смотрел из окна камеры.

Его перевели сюда специально — чтобы видел. Чтобы понимал, что его слова ничего не изменили.

Паруса уходили к горизонту — один за другим, один за другим, — становясь всё меньше, пока не превратились в белые точки, а потом и вовсе не исчезли.

Не приходить, вспомнил он слова из сна.

Они не послушают.

Никогда не послушают.

Он закрыл глаза.

И стал ждать.

Ждать известий, которые придут — через месяцы, через годы. Известий о ещё одной армаде. И ещё одной. И ещё.

Пока кто-нибудь наконец не поймёт.

Или пока не останется никого, кто мог бы понять.

Глава 18: Армада

Пятьдесят два паруса на горизонте с алыми крестами на белом полотне, плыли словно стая ангелов, спускающаяся с небес на грешную землю.

Дон Хуан де Фонсека, епископ Бадахоса и адмирал Армады возмездия, стоял на корме флагмана «Санта-Глория» и смотрел на свой флот. Крупнейший со времён Реконкисты. Пять тысяч двести человек — ветераны, закалённые в десятилетней войне с маврами, бравшие Гранаду, резавшие неверных в горах Альпухарры. Двести пушек — бронзовых, начищенных до блеска. Тысячи мушкетов, арбалетов, пик, добрых толедских шпаг.

И благословение Папы, запечатанное в булле, которую Фонсека хранил в ларце у сердца.

Он был епископом. И адмиралом. Странное сочетание — но не для Испании, где церковь и меч всегда шли рука об руку, где архиепископы командовали армиями, а кардиналы вели в бой рыцарей.

— Ваше преосвященство. — Капитан «Санта-Глории» подошёл, стараясь не скрипеть сапогами по палубе. — Ветер попутный, устойчивый. При такой погоде — месяц до цели, может меньше.

— Хорошо. — Фонсека не обернулся. — Господь с нами.

— Аминь.

На нижней палубе, в душном полумраке, солдаты играли в кости.

Теснота была невыносимой. Сотни людей в пространстве, рассчитанном на десятки. Гамаки висели в три яруса, так близко, что человек внизу чувствовал дыхание того, кто спал над ним. Запах пота, прогорклой солонины, просмолённого дерева и мочи из переполненных отхожих мест сливался в одну густую, почти осязаемую вонь.

— Говорят, они огромные, — сказал молодой солдат, бросая кости. Безусый, с детскими ещё глазами. Первый поход. — Выше человека вдвое. Как великаны из сказок.

— Брехня. — Ветеран Гранады, со шрамом через всю щеку — память о мавританской сабле, — сплюнул на пол. — Я видел мавров в бою. Они тоже казались страшными — пока не получили доброй кастильской стали в брюхо. А потом — ничего. Кровь у них такая же красная.

— Но те, кто вернулся оттуда, говорят...

— Трусы. — Ветеран подобрал кости, подул на них, бросил. Выпало мало. Он выругался. — Четыреста человек драпанули от горстки зверей. Позор. Пятно на всю Испанию. Мы покажем им, как воюет настоящий испанец.

Молодой кивнул. Он хотел верить. Ему нужно было верить — иначе страх, который холодным комком сидел в животе, разрастётся и сожрёт его изнутри.

— А правда, что у них нет души? — спросил третий, совсем мальчишка лет шестнадцати, с цыплячьей шеей и перепуганными глазами. — Что они... пустые внутри?

— Святой отец сказал — нет. — Ветеран собрал свой выигрыш — три медных монетки. — Демоны не имеют души по определению. Они — порождения ада, принявшие облик зверей. Убивать их — не грех. Даже заслуга перед Господом.

— Тогда почему...

— Что — почему?

Мальчишка замялся, понимая, что ступает на опасную почву.

— Почему они убили восемьсот наших? Если они просто звери без души?

Тишина. Только скрип дерева и плеск волн за бортом.

Ветеран долго смотрел на него. Что-то промелькнуло в его глазах — то ли гнев, то ли сомнение, — но тут же исчезло.

— Потому что наши были не готовы, — сказал он наконец, и голос его звучал