Верфи работали круглосуточно. Стук молотков, визг пил, крики мастеров — всё сливалось в непрерывный гул. Корабли строились, ремонтировались, оснащались. Каждый день из ворот арсенала выезжали телеги с пушками, мушкетами, порохом. Склады ломились от провизии.

Дон Хуан де Фонсека — епископ Бадахоса, а теперь ещё и адмирал Армады возмездия — лично инспектировал каждый корабль. Он был человеком методичным, педантичным до мелочности. Война с маврами научила его: победы выигрываются не на поле боя, а в обозах. Солдат без еды и пороха — не солдат, а обуза.

— Пятьдесят два корабля, — диктовал он секретарю, шагая по причалу. — Пять тысяч двести солдат. Двести двадцать пушек разного калибра. Три тысячи мушкетов. Порох... сколько пороха?

— Восемьсот бочек, ваше преосвященство.

— Мало. Нужно тысячу двести. И свинца вдвое больше. Если эти твари так быстры, как говорят — нам понадобится много свинца.

Он остановился у флагмана — «Санта-Мария де ла Виктория», огромной каракки с четырьмя мачтами.

— Этот корабль понесёт знамя Христово, — сказал он. — Пусть на носу укрепят распятие. Большое, чтобы демоны видели издалека.

— Будет исполнено, ваше преосвященство.

Фонсека смотрел на горизонт. Где-то там, за краем моря, ждал враг. Враг, которого он никогда не видел. Враг, о котором знал только из рассказов — искажённых страхом, преувеличенных паникой.

Но он был солдатом прежде, чем стал священником. И солдат не боится врага. Солдат его уничтожает.

В таверне «Три якоря» собирались выжившие.

Не все — многие уехали. В родные деревни, к семьям. Подальше от моря, от кораблей, от запаха соли, который теперь навсегда будет связан с запахом крови. Подальше от воспоминаний, которые не стереть вином, как ни старайся.

Но некоторые остались. Пили. Молчали. Иногда, когда вино развязывало языки — говорили.

— Я видел, как Родриго рвали на части, — сказал Хуан, молодой матрос с седой прядью в чёрных волосах. Прядь появилась за одну ночь — там, на острове. — Он выстрелил в одного из них. Попал — я видел, как пуля ударила в грудь. Тот даже не дрогнул. Просто... просто шагнул вперёд и...

Он не договорил. Не смог.

Другие кивали. Они видели то же самое. Или хуже.

— Они не люди, — сказал кто-то. — Святой отец прав. Демоны из ада.

— Демоны не строят городов. — Голос из тёмного угла, хриплый, усталый. Старик — моряк из первой экспедиции, с глубоким шрамом на лице. — Я был с адмиралом в первый раз. Видел их город. Видел машины, которые летают. Видел огни, которые горят без огня. Это не демоны.

— Тогда что?

Старик долго молчал, глядя в кружку.

— Не знаю, — сказал он наконец. — Но они умнее нас. Сильнее нас. И мы их разозлили. Сильно разозлили.

Тишина. Только треск дров в камине.

— Мы вернёмся, — сказал Хуан. — Слышали? Король собирает флот. Пятьдесят кораблей. Пять тысяч солдат. Крестовый поход.

— И что? — Старик поднял на него выцветшие глаза. — Мы придём с пятью тысячами — они убьют пять тысяч. Придём с десятью — убьют десять. У них есть оружие, какого мы не видели. Машины, которые стреляют быстрее, чем успеваешь моргнуть.

— Мы отомстим за наших братьев!

— За что отомстим? — Старик тяжело поднялся. — За то, что мы сделали с их детьми?

Он бросил на стол монету и вышел, не оглядываясь.

За окном шёл дождь.

Камера была маленькой, но чистой. Окно зарешечено, но через него все равно видно небо. Солома на полу свежая. Еда сносная.

Не худшая тюрьма, в какой мог оказаться опальный адмирал.

Колумб сидел у стены и смотрел на полоску света, ползущую по камням. Думал.

Он видел это — тогда, на острове. Видел, как солдаты смеялись, обдирая тела. Видел детёныша в клетке — маленького, серого, с прижатыми ушами — который смотрел на растянутую шкуру своей матери и не издавал ни звука.

Он пытался остановить. Кричал, приказывал. Его не слушали. Охеда только смеялся: «Вы слишком мягки, адмирал. Это звери. Красивые звери с ценным мехом».

И теперь он — изменник. Потому что посмел сказать правду.

Правда в том, что они начали. Испания начала. Охеда ударил первым. И то, что случилось потом, страшное, жестокое, немыслимое — это был ответ. Справедливый? Нет. Но понятный.

Они защищали своих, думал Колумб, и стены камеры словно раздвигались, уступая место далёкому берегу, залитому кровью. Как мы защищали бы своих. Если бы кто-то пришёл в Испанию и снял шкуру с испанского ребёнка — что бы мы сделали?

Он знал ответ.

То же самое. Или хуже.

В кафедральном соборе Барселоны служили мессу за павших.

Тысячи свечей превращали тёмное пространство храма в море дрожащего золотого света. Тысячи молящихся — дворяне в бархате и парче, простолюдины в грубой шерсти — стояли плечом к плечу, и над ними плыл торжественный хорал. Имена погибших читали с амвона — медленно, раздельно, — и на каждое имя отвечал стон или рыдание из толпы.

Изабелла Кастильская стояла в первом ряду, у самого алтаря. Её лицо было неподвижным, высеченным из того же камня, что и статуи святых в нишах. Только губы шевелились беззвучно.

Она потеряла восемьсот человек. Лучших солдат короны. Ветеранов Гранады, которые брали последний оплот мавров. Людей, которых знала по именам.

Она не простит. Никогда.

— Господи, — шептала она, и слова молитвы мешались со словами клятвы, — дай нам силу. Дай нам победу. Дай нам отмщение. И я построю тебе собор. Самый большой собор в мире. На костях этих тварей.

Рядом стоял Фердинанд. Он не молился. Он думал.

О флоте — сколько это стоит, откуда взять деньги. О солдатах — хватит ли добровольцев, или придётся вербовать силой. О том, что привезут оттуда, если победят.

Золото? Колумб говорил, что не видел золота. Но он видел машины. Машины, которые летают. Машины, которые стреляют быстрее мушкета.

Если их можно захватить, думал Фердинанд. Если можно понять, как они работают...

А ещё — рабы. Колумб говорил, что они разумны. Что они сильнее людей в несколько раз. Что работают, не уставая.

Если их можно поработить...

Он позволил себе едва заметную улыбку.

Война — это