Тал-Тирен — старейшина-учёный, тихий нарел с седой гривой — добавил:

— Мы считали это атавизмом. Рудиментом диких времён. Чем-то, что цивилизация вытеснила, как детские страхи. — Он покачал головой. — Оказалось — нет. Оно просто спало. Ждало.

— И проснулось, — закончил Граш-тор. — Потому что khono сделали то, чего никто не делал пятьсот лет. Они разбудили в нас зверя.

Тел-Садия подняла руку — изящный жест, почти танцевальный.

— Вопрос не в том, понимаем ли мы реакцию гвардии. Понимаем. Любой из нас на их месте... — она не закончила. Не нужно было. — Вопрос в другом. Что теперь?

Граш-тор повернулся к ней всем телом.

— Теперь — ждём. Khono вернутся. Их выжило достаточно, чтобы донести весть. Они пришлют ещё.

— И мы убьём ещё больше?

— Если придётся.

— А потом? Ещё и ещё? Пока не убьём их всех? Или пока они не убьют нас?

Граш-тор не ответил. Ответа не было.

Голос подала Лис-Зелара.

Старейшина от цирреков была маленькой даже по меркам своего рода — едва ли по плечо среднему нарелу. Шерсть давно начала седеть, как и положено на шестом десятке. Но глаза... глаза остались острыми, живыми, пронзительными.

— Я изучала khono тридцать пять лет, — сказала она. — Их историю, культуру, способы мышления. Позвольте поделиться наблюдением.

Совет слушал. Лис-Зелара знала khono лучше, чем кто-либо живущий.

— Они не остановятся. Это не в их природе. Когда khono встречают сопротивление — они не отступают. Они собирают силы и возвращаются. Снова и снова. Пока не победят. Или пока не будут уничтожены.

— Вы предлагаете... уничтожить их? — В голосе Тел-Садия звенел ужас.

— Нет. — Лис-Зелара медленно покачала головой. — Я констатирую факт. Они будут возвращаться. Мы будем отвечать. Каждый раз — больше мёртвых. С обеих сторон. Спираль насилия, уходящая в бесконечность. Вопрос лишь в том, как мы хотим это закончить.

— Изоляция, — предложил кто-то из наблюдателей. — Shteng-Koran. Две тысячи лет работало.

— Shteng-Koran сломан. — Лис-Зелара развела руками. — Не нами. Они нашли нас. Они пришли. Они вернутся. Изоляция больше невозможна. Зверь сбежал из загона.

Тишина. Тяжёлая, как могильный камень.

— Тогда что? — спросила Ширл-Сайла. — Что нам остаётся?

Лис-Зелара долго смотрела в окно. За стеклом садилось солнце, окрашивая небо в цвета запёкшейся крови.

— Я не знаю, — сказала она наконец. — Впервые за тридцать пять лет изучения khono — я не знаю.

Заседание длилось до глубокой ночи.

Когда оно закончилось, были приняты решения:

Первое: действия гвардии на Рай-нел признаны правомерной обороной. Никаких санкций.

Второе: береговая охрана переводится в усиленный режим. Дополнительные патрули. Новое вооружение. Перехват на дальних подступах.

Третье: создаётся комиссия для изучения khono и выработки стратегии. Председатель — Лис-Зелара.

Четвёртое: погибшие на Рай-нел объявляются героями Республики. Национальный траур — три дня.

Пятое: выжившие получают статус жертв войны. Полная поддержка государства.

Ширл-Сайла закрыла заседание одной фразой:

— Мы сделали, что могли. Остальное — покажет время.

В тот вечер по всей стране зажглись огни.

Древняя традиция, почти забытая. Огни памяти — маленькие костры, сложенные в честь ушедших. Последний раз их зажигали сорок лет назад, когда шахта «Кеш-Тонг» обрушилась, забрав семьдесят три жизни.

Сейчас огней было пятнадцать. По одному на каждого погибшего. Одиннадцать — за убитых в деревне. Четыре — за тех, с кого сняли шкуры.

Грош-Ургат стоял на берегу в Нел-Тонг и смотрел на свой костёр.

Он сложил его сам — собрал плавник, принесённый волнами, сухие водоросли, несколько веток с ближайшего дерева. Огонь горел неровно, то вспыхивая, то угасая.

Рядом стоял Дрог-Каррон. Молча. Молчание было правильным.

— Я не могу забыть его глаза, — сказал Грош-Ургат наконец. — Того детёныша. Который смотрел на шкуру матери. Он не плакал. Не кричал. Просто... смотрел.

— Он с семьёй Торр-Тагош, — ответил Дрог-Каррон. — Они его приняли.

— Он говорит?

— Нет. С того дня — ни слова.

Грош-Ургат закрыл глаза. За веками горел лагерь khono. Снова и снова. Каждую ночь.

— Как его зовут?

— Цекр-гри.

— Он будет помнить. Всю жизнь. До последнего вздоха.

— Да.

Огонь потрескивал. Искры взлетали к небу, как души умерших в старых легендах.

— Khono вернутся, — сказал Грош-Ургат.

— Знаю.

— Ты готов?

Дрог-Каррон долго молчал. Волны лизали берег, одна за другой, бесконечные.

— Я не хочу быть готов, — сказал он наконец. — Я хочу, чтобы этого не было. Чтобы они не приходили. Чтобы мы жили как раньше, до всего этого.

— Но?

— Но они придут. И я сделаю то, что должен.

Грош-Ургат кивнул.

Они стояли у огня до рассвета, пока угли не превратились в пепел.

В Жарн-Нел-Ос — том самом портовом городе, где год назад они принимали Колумба, у архива собралась толпа.

Сайра стояла на ступенях. Серебристая шерсть потускнела, глаза запали. Рядом — Рахар, молчаливый как всегда. Торек, нервно переминающийся с лапы на лапу. Корат, неподвижная, как статуя.

— Мы принимали их, — говорила Сайра. Голос дрожал, как пламя свечи на ветру. — Кормили. Учили языку. Показывали город. Думали — это контакт. Начало чего-то нового. Чего-то прекрасного.

Толпа слушала. Сотни глаз, сотни ушей.

— Они вернулись. С армией. С огнём и сталью. Убили детей. Сняли с них шкуры.

Рахар положил ей руку на плечо. Она отстранилась — резко, почти грубо.

— Я не знаю, что думать, — продолжала она. — Тот человек... Колун-вус... он казался другим. Любопытным. Почти добрым. Он пытался понять. Пытался учиться. Я думала... — её голос сорвался, — ...я думала, он поймёт.

— И вернулся с убийцами, — сказал кто-то из толпы.

— Да. — Сайра опустила голову. — Да. Вернулся.

Тишина, тяжёлая, как камень.

— Что нам делать? — спросила молодая циррек. — Ненавидеть их всех?

Сайра молчала долго. Ветер трепал её шерсть, заносил в глаза.

— Я не знаю, — сказала она наконец. — Я знаю только, что мир изменился. Навсегда. И назад пути нет.

Комиссия Лис-Зелара собрала лучших.

Историки, антропологи, лингвисты, стратеги —