униформы. Неглубоко. Неважно. Челюсти сомкнулись на горле. Хруст. Тело упало.

Третий побежал. Три прыжка — удар лапой — голова мотнулась под невозможным углом.

Грош-Ургат выпрямился. Kharn-strank, кровь чужаков — стекала с его когтей, с морды, с груди.

Следующая цель.

Алонсо де Охеда выбежал из палатки с обнажённой шпагой.

Вокруг был ад. Его солдаты — лучшие солдаты Испании — падали как мухи. Сначала от чего-то, что било издалека и ломало рёбра. Потом — от когтей и зубов.

Огромные полосатые существа двигались сквозь лагерь. Не шли — текли. Перемещались так быстро, что глаз не успевал следить. Мелькали между палатками, и после каждого мелькания кто-то падал.

Сейчас они уже не стреляли. Они рвали.

— Ко мне! — заорал Охеда. — Строиться!

Никто не слышал.

Он увидел одного из них. Огромный — два с половиной метра, полосатый, весь в крови. Шёл прямо к нему.

Нет — не шёл. Шёл бы человек. Это существо двигалось иначе. Перетекало. Каждый шаг — идеально выверенный, идеально плавный.

Охеда не побежал. Он был капитаном. Он был испанцем.

— Тварь! — Он поднял шпагу. — Я покажу тебе испанскую сталь!

Существо не замедлилось.

Охеда ударил. Быстро, точно — тысячи часов тренировок.

Лезвие рассекло воздух. Существо было уже в стороне. Охеда развернулся, ударил снова — и снова в пустоту.

Оно играло с ним.

Третий удар. Четвёртый. Каждый раз — воздух. Существо скользило вокруг него, уклоняясь без усилия. Даже не пыталось атаковать.

Пятый удар — и когтистая лапа перехватила лезвие. Просто перехватила. Сжала. Шпага сломалась.

Охеда смотрел на обломок в своей руке.

Потом — на жёлтые глаза.

Прыжок.

Огромная лапа схватила за горло. Подняла.

Охеда висел в воздухе, хватая ртом воздух. Смотрел в глаза твари. В них не было ничего — ни злости, ни торжества.

Только пустота.

Потом он увидел огромную, быстро приближающуюся, распахнутую пасть, с клыками размером с его ладонь.

Челюсти сомкнулись на его голове.

Хруст.

Тело упало.

Грош-Ургат повернулся к следующей цели.

Педро де Гутьеррес бежал к кораблям.

Он не оглядывался. Не пытался помочь товарищам. Просто бежал.

Вокруг падали люди. Слева — Хуан, с которым он делил палатку. Справа — сержант Родриго. Впереди — кто-то безымянный.

Педро перепрыгнул через него.

Вода. Холодная. Неважно. Плыть.

Шлюпка у борта «Сан-Хуана». В неё забирались другие — много, слишком много.

— Стой! Перевернёмся!

Никто не слушал.

Педро вцепился в борт. Его втащили.

На берегу бушевал огонь, крики и смерть.

Полосатые фигуры двигались между палатками. Теперь они не стреляли. Рвали. Их лапы и морды были красными от крови.

Педро отвернулся.

— Поднять паруса! Уходим!

Колумб не бежал.

Он стоял у своей палатки и смотрел.

Смотрел, как огромные полосатые существа проходили через лагерь. Сначала — что-то, что ломало рёбра, но оставляло живыми. Потом — что-то другое. Люди начали падать. По-настоящему.

А потом — когти. Зубы.

Он видел, как погиб Охеда. Как полосатое существо подняло капитана одной рукой и...

Колумб не отвернулся.

Мы это заслужили, подумал он.

Один из корраков шёл к нему. Огромный, весь в крови — своей и чужой. Когти блестели в свете костров.

Колумб не двигался. Руки опущены. Пустые.

Существо остановилось в трёх шагах.

Смотрело жёлтыми глазами.

Что-то в них менялось. Пустота отступала. Появлялось что-то другое.

Потом оно — просто прошло мимо.

К следующей цели.

Колумб остался стоять. Живой.

Он не знал — почему.

Он пошел к побережью, пока еще корабли не отплыли в море в панике.

Бой длился четырнадцать минут.

Потом наступила тишина. Только ветер с моря, потрескивание костров и далёкие крики с кораблей.

Грош-Ургат стоял посреди лагеря. Вокруг — тела. Сотни тел.

Медленно, очень медленно, мир начал возвращаться.

Цвета — бурый главным образом. Цвет крови. Много бурого.

Звуки.

Запахи.

Он посмотрел на свои руки. На когти. На то, что на них осталось.

Что я сделал?

Он знал. Видел шкуры. Видел детёнышей в клетках.

Торр-Тагош подошёл. Его морда тоже была в крови.

— Статус?

— Все живы. Двое легкораненых. — Голос хриплый. — Khono... много мёртвых. Некоторые ушли к кораблям.

— Сколько ушло?

Грош-Ургат посмотрел на бухту. Три или четыре судна поднимали паруса.

— Триста. Может, четыреста.

— Преследуем?

Долгая пауза.

— Нет. — Торр-Тагош покачал головой. — Хватит. На сегодня — хватит.

Дрог-Каррон открыл клетки.

Пятеро детёнышей выбрались наружу. Прижались к ногам взрослых. Плакали — тихо, почти беззвучно.

Один — тот, серенький — не двигался. Сидел и смотрел на шкуру на верёвке.

Дрог-Каррон опустился на колени.

— Tselk-dal. Kesh-na. Shrel-ash.

Маленький. Не бойся. Всё хорошо.

Детёныш не реагировал.

— Lorsha-os she, — сказал старый нарел тихо. — Nel-os she.

Его мать. Его сестра.

Дрог-Каррон закрыл глаза.

Потом — осторожно — поднял детёныша на руки.

Маленькое тельце дрожало.

Утром они считали.

Мёртвые khono — больше восьмисот. Тела по всему лагерю, на берегу, в воде.

Те, кто ушёл — триста-четыреста. На трёх или четырёх кораблях.

Освобождённые шаррен — семеро взрослых, пятеро детёнышей.

И четыре шкуры на верёвке.

Грош-Ургат снял их сам. Осторожно. Бережно.

Они были лёгкими. Слишком лёгкими.

Колумб стоял на корме «Марии Галанте».

Остров исчезал за горизонтом.

Три корабля. Может, четыреста человек. Из тысячи двухсот.

Восемьсот — мёртвые. Там, на берегу.

Рядом лежал отец Буэль — раненый в ногу, бледный.

— Демоны, — бормотал он. — Демоны из ада. Порождения сатаны...

Колумб не слушал.

Он думал о шкурах. О детёнышах в клетках. О том, как солдаты смеялись.

Мы это сделали. Мы первые.

Он думал о существах — огромных, страшных. О том, как один из них прошёл мимо него.

Не убил.

Почему?

Испания ждала впереди. Доклад. Королева. Двор.

Они пошлют ещё.

Он закрыл глаза.