class="p1">— Люди, — сказала она медленно. — Вы не шутите, да? Вы правда думаете, что можете прийти сюда... — она показала на корабли, — ...на деревянных лодках... — она указала на мушкеты, — ...с этими палками... и мы подчинимся?

— Что она говорит?!

— Она спрашивает... — Колумб сглотнул комок в горле. — Она спрашивает, правда ли мы думаем, что можем заставить их подчиниться.

Охеда оскалился — и в этот момент он сам был похож на хищника. На хищника, не понимающего, что забрёл на чужую территорию.

— Передай ей: да. Именно так мы и думаем.

Шаррен не сопротивлялись.

Они просто отступили. Без паники, без суеты — так стая отходит от водопоя, когда приближается что-то неинтересное. Цирра сделала короткий жест своим. Они развернулись и пошли в сторону деревни, даже не оглядываясь.

— Стоять! — Охеда бросился за ними, увязая в песке. — Куда?!

Они не остановились. Не ускорились. Просто шли — размеренно, спокойно, как будто вооружённых людей за спиной не существовало.

Деревня оказалась больше, чем выглядела с моря — может, тридцать домов, разбросанных среди садов и рощ. Низкие строения с широкими верандами, увитые чем-то вроде плюща. Дорожки, выложенные плоскими камнями. Фонтан в центре — настоящий фонтан, с чистой водой, бьющей из каменной чаши.

И шаррены. Десятка три, может больше. В основном цирреки — маленькие, серые или рыжеватые, быстрые в движениях. Несколько нарелов — крупнее, степеннее, с пятнистыми шкурами. Ни одного коррага — никого из тех огромных полосатых существ, которых Колумб видел в Zharn-Nel-Os.

Они смотрели на людей без страха. С интересом, как смотрят на забавных зверьков в клетке. Некоторые — с чем-то похожим на сочувствие.

— Это что, все? — Охеда огляделся, держа руку на эфесе. — Где воины? Где оружие?

Пожилая цирра с седой шерстью на морде и мудрыми жёлтыми глазами вышла вперёд. Она двигалась с достоинством матриарха, принимающего незваных, но не опасных гостей. Та, что говорила на пляже стояла рядом с ней, переводя.

— Вы голодны? — спросила она через Колумба. — Вы долго плыли. Выглядите усталыми. Садитесь, отдохните. Поедите. Потом поговорим.

— Поесть?! — Охеда уставился на неё так, будто она предложила ему спрыгнуть со скалы.

Охеда открыл рот. Закрыл. Открыл снова.

— Это какая-то ловушка?

Колумб посмотрел на шарренов. На их расслабленные позы, мягко покачивающиеся хвосты, уши, развёрнутые в стороны. Он помнил уроки Сайры — это знаки миролюбия. Полного, абсолютного отсутствия угрозы.

И полного, абсолютного отсутствия страха.

— Нет, — сказал он. — Не думаю.

Они сидели на веранде самого большого дома, и это было самым странным в жизни Колумба обедом.

Шаррен принесли еду — мясо, разумеется, только мясо. Вяленое, тонко нарезанное. Копчёное, с ароматом дыма и каких-то трав. Странные рулеты из чего-то, напоминающего печень. И воду — чистую, холодную, в глиняных кувшинах.

Солдаты ели с жадностью людей, истосковавшихся по свежей пище после недель солонины. Охеда не притронулся к еде. Он сидел, скрестив руки на груди, и буравил взглядом хозяев.

— Спроси их, — сказал он наконец, — кто здесь главный.

Колумб спросил. Шаррен переглянулись — быстрый обмен взглядами, подёргивание ушей.

— Здесь нет главного, — ответила первая цирра. Её имя состояло из шипящих звуков, которые Колумб не мог воспроизвести. — Мы живём здесь ради покоя. Ради тишины. Не ради власти.

— Без главного? — Охеда презрительно хмыкнул. — Дикари. Даже у дикарей есть вожди.

— Мы не дикари.

— Тогда ты понимаешь, — Охеда подался вперёд, упираясь локтями в колени, — что мы пришли от имени короля. Что эта земля теперь принадлежит Испании.

Циррек наклонила голову — и в этом жесте было что-то птичье, древнее.

— Нет.

— Что — нет?

— Эта земля не принадлежит Испании. Эта земля называется Rai-nel. Она часть Srel-tosh. Часть земель шаррен. Вот уже девять тысяч лет.

— Мы её открыли!

— Вы её нашли. — Пожатие плечами — почти человеческое. — Это разные вещи. Мы живём здесь девять тысяч лет. Вы — девять часов. Кто владелец?

Охеда встал. Его рука легла на эфес шпаги — привычный жест, который обычно заставлял собеседников бледнеть.

Циррек не побледнела. Цирреки вообще не умели бледнеть. Или умели, но под шерстью все равно не понять.

— Ты дерзкая, кошка.

— Я честная, человек.

— Может, тебе нужен урок уважения?

Она посмотрела на него. Потом — на его руку, лежащую на эфесе. Потом — снова на него, и в её золотых глазах мелькнуло что-то похожее на печаль.

— Ты хочешь угрожать мне оружием, — сказала она. Не вопрос — констатация.

— Если понадобится.

— Понадобится. — Её голос стал мягче. — Но не так, как ты думаешь.

Колумб видел, как один из нарелов встал и тихо вышел.

Никто из солдат не заметил. Они были заняты едой, разговорами, осмотром деревни. Охеда препирался с циррек. Отец Буэль, размахивая распятием, пытался объяснить что-то о Боге группе молодых шаррен, которые слушали с вежливым недоумением — так взрослые слушают лепет ребёнка, рассказывающего о своих фантазиях.

Но Колумб заметил.

Он проследил взглядом, как нарел подошёл к небольшому строению на краю деревни — каменному, без окон. Как открыл дверь. Как что-то сделал внутри — Колумб не видел что, но видел отблеск света, похожий на далёкую молнию.

Через минуту нарел вернулся. Сел на своё место. Его лицо было спокойным. Слишком спокойным.

Колумб подошёл к цирре, которая знала латынь.

— Что он сделал? — спросил тихо, так, чтобы не слышали солдаты.

Она посмотрела на него. Её глаза — умные, древние, видевшие больше, чем Колумб мог представить — изучали его лицо.

— Ты не такой, как другие, — сказала она. — Ты был здесь раньше. На материке.

— Да. В Zharn-Nel-Os.

— Тогда ты знаешь.

— Знаю что?

— Что произойдёт.

Колумб почувствовал, как холод расползается по животу — медленно, неумолимо, как разливающаяся ртуть.

— Что он сделал?

— Отправил сообщение. — Цирра показала на строение. — В Nel-Tong. В Srel-Kesh. Везде, куда достаёт связь.

— Какое сообщение?

— Что люди вернулись. С оружием. С угрозами. — Она помолчала. — Что Закон Океанов снова нарушен. И снова не нами.

— И что теперь?

Цирра вздохнула. Её уши опустились — жест печали, который Колумб помнил по Сайре.

— Теперь мы ждём. День, может два. Потом придут те, кто