— И победят? — Фердинанд усмехнулся. — Кошки победят Испанию?

— Да, Ваше Величество. Победят.

Вечером был закрытый совет.

Только короли, кардинал Мендоса, епископ Фонсека (глава колониальных дел), и несколько доверенных советников. Колумб и падре Диего — как свидетели.

— Итак, — начал Фердинанд, — что мы имеем? Новые земли, населённые... существами. Разумными, технологически развитыми, невраждебными. Пока что.

— И без души, — добавил епископ Фонсека. Хуан Родригес де Фонсека был человеком церкви, но прежде всего — человеком власти. Он уже думал о колониях, губернаторах, налогах.

— Мы не знаем этого, — возразил Мендоса. — Адмирал сказал, что они не верят в душу. Это не значит, что у них её нет.

— Какая разница? — Фонсека пожал плечами. — Если у них нет веры, их нельзя крестить. Если их нельзя крестить, они не подданные Церкви. Если они не подданные Церкви...

— То их земли — ничьи, — закончил Фердинанд. — По праву открытия.

Колумб вздрогнул.

— Ваше Величество, я должен предупредить...

— Мы слышали ваши предупреждения, адмирал. — Фердинанд махнул рукой. — Вы говорите, что они сильны. Но насколько сильны? Сколько их? Какое у них оружие?

— Город, который я видел, насчитывал триста пятьдесят тысяч жителей. Они сказали, что это небольшой город.

Пауза.

— Триста пятьдесят тысяч, — повторила Изабелла. — Это больше, чем в любом городе Европы.

— Да, Ваше Величество.

— И сколько таких городов у них есть?

— Не знаю. Они не сказали. Но их карты показывают... — Колумб развернул копию карты, — ...целый континент. Может быть, больше.

Фердинанд изучал карту. Его лицо не выражало ничего.

— Земли много, — сказал он наконец. — Достаточно для всех.

— Если они согласятся делиться, — заметила Изабелла.

— Они согласятся. — Фонсека улыбнулся. — Дикари всегда соглашаются. Сначала.

— Они не дикари! — Падре Диего не выдержал. — Они... они умнее нас! Образованнее! Они смотрели на меня, как я смотрю на крестьянина, который верит в домовых!

Тишина.

— Падре, — сказал Мендоса мягко, — успокойтесь.

— Простите, Ваше Высокопреосвященство. Но я был там. Я видел. Они не враги — пока. Но если мы придём с мечами и крестами, требуя подчинения...

— Что тогда?

Падре Диего посмотрел на свои руки.

— Тогда они покажут нам, почему девять тысяч лет цивилизации — это много.

Спор продолжался часами.

Фонсека настаивал на экспедиции. Большой, военной. Установить присутствие, застолбить земли, показать силу.

— Они не знают нашей мощи, — говорил он. — Они видели три каравеллы. Пусть увидят флот.

— И что потом? — спросил Колумб. — Когда они ответят?

— Если ответят. Может, они трусы. Может, блефуют.

— Они не блефуют. Я видел их глаза. Они не боятся.

Мендоса предлагал осторожность. Отправить миссию — не военную, дипломатическую. Священников, учёных, переводчиков. Изучить. Понять. Потом решать.

— Церковь должна знать, с чем мы имеем дело, — говорил он. — Есть ли у них душа? Можно ли их обратить? Это вопросы, на которые нельзя ответить мечом.

Фердинанд слушал обоих. Его лицо было непроницаемым.

Изабелла молчала дольше всех. Потом заговорила.

— Адмирал. Вы сказали, что одна из них знает латынь. Что она учила язык сама, по книгам.

— Да, Ваше Величество.

— Значит, они способны учиться. Способны понимать. Это... это признак разума. Настоящего разума.

— Да.

— И вы говорите, что они не верят в Бога. Но неверие — не то же, что неспособность верить. Еретик может раскаяться. Язычник может быть обращён.

Колумб понял, куда она ведёт.

— Ваше Величество, они не язычники. Они не верят в других богов. Они не верят ни во что. Они... — он искал слова, — ...они считают веру... болезнью. Детской болезнью разума.

Изабелла вздрогнула.

— Болезнью?

— Да. Они называют это... — он вспомнил слово Сайры, — ...«khono-sharr». Человеческое мышление. То, что заставляет верить в невидимое.

— Это богохульство, — прошептал Фонсека.

— Это их философия, — ответил Колумб. — Они не богохульствуют — они просто не понимают, о чём мы говорим. Для них Бог — как... как единорог. Красивая сказка, но не реальность.

Мендоса закрыл глаза.

— Если это правда, — сказал он тихо, — то мы столкнулись с чем-то новым. Не с язычниками, которых можно обратить. Не с еретиками, которых можно убедить. С существами, которые отвергают саму возможность веры.

— И что это значит для их душ? — спросила Изабелла.

— Я не знаю, Ваше Величество. Я должен молиться. И думать.

Поздно ночью Колумб сидел в своих покоях.

Завтра будет ещё один совет. И ещё один. Решение примут не сразу — короли осторожны. Но направление уже ясно.

Фонсека победит. Не сразу, не полностью — но победит. Потому что он говорит то, что хотят слышать. Новые земли. Новые богатства. Новые подданные.

Мендоса будет сопротивляться — но мягко. Церковь хочет душ, не войны. Если шаррен можно обратить — хорошо. Если нет — что ж, Бог рассудит.

Изабелла будет колебаться. Она верит в миссию Испании — нести свет веры язычникам. Но шаррен — не язычники. Они что-то другое. Что-то, чего нет в Писании.

Фердинанд уже решил. Колумб видел это в его глазах. Земли. Ресурсы. Власть. Остальное — детали.

Они не понимают, думал Колумб, глядя на свечу. Они не видели город. Не видели корабли. Не видели, как Корат прыгает с крыши, как тень смерти. Не слышали, как Сайра говорит о девяти тысячах лет истории.

Он достал блокнот. Записал:

«Я сделал всё, что мог. Я предупредил. Если они не послушают — это не моя вина.»

Потом зачеркнул.

«Это и моя вина тоже. Я открыл дверь. Я показал путь.»

Он закрыл блокнот и долго смотрел в темноту.

В соседних покоях Хуан де ла Коса рисовал карту.

Он делал это каждую ночь с возвращения. Пытался перенести на пергамент то, что видел. Береговую линию Шарреноса. Порт Zharn-Nel-Os. Очертания континента, которые показала ему Сайра.

Карта не получалась.

Не потому, что он забыл — он помнил всё. Каждый