— Я видел их собственными глазами, святые отцы! Видел клыки, которыми они рвали плоть христиан! Видел когти, обагрённые кровью невинных! Видел глаза — жёлтые, как сера, горящие адским пламенем! Это порождения ада, слуги сатаны, исчадия, вырвавшиеся из преисподней!

Он говорил долго, красочно описывая ужасы, которые видел — или думал, что видел, — на Рай-нел. Многие из собравшихся кивали, крестились, бормотали молитвы.

Когда пришла очередь Фонсеки, он встал медленно, тяжело опираясь на посох. За прошедшие недели он немного отъелся, но по-прежнему выглядел стариком — хотя ему не исполнилось и пятидесяти.

— Я тоже видел, святые отцы, — начал он негромко. — Видел их силу и их оружие. Видел, как они уничтожили наш флот — легко, без усилий, как мы давим мух.

Он обвёл взглядом собравшихся.

— Но я видел и другое. Видел, как они пощадили нас. Пять тысяч человек — и они убили только тех, кого задело обломками. Сто двадцать три из пяти тысяч. Случайно.

— Уловка! — перебил его Буэль. — Хитрость дьявола!

— Какая хитрость? — Фонсека повернулся к нему. — Какой смысл в такой хитрости? Они могли уничтожить нас всех за час, может быть, меньше. Вместо этого — сломали мачты и ушли. Оставили калеками, но живыми.

— Чтобы мы принесли страх! Чтобы отвратили других от праведного пути!

— Мы и так боялись, — ответил Фонсека спокойно. — После Рай-нел весь христианский мир трепетал от страха. Но мы всё равно пришли — с армией, с пушками, с благословением Святого престола. И они об этом знали. Могли ждать на берегу и перебить нас, как в прошлый раз. Вместо этого вышли в море и просто... остановили нас.

Он помолчал.

— Демоны так не делают, святые отцы. Демоны не знают милосердия. Демоны не дают шанса уйти. — Он поднял руку, предупреждая возражения. — Я не говорю, что они — ангелы. Не говорю, что они — друзья. Я говорю только, что они — не демоны. И пока мы не поймём, кто они на самом деле, нам лучше держаться от них подальше.

Совет спорил три дня.

В конце концов приняли компромиссную формулировку: существа за морем были объявлены «тварями неясного происхождения, предположительно демонической природы». Контакт с ними запрещался, земли за океаном объявлялись проклятыми.

Но слово «демоны» так и не прозвучало официально. Это была маленькая победа Фонсеки — но всё же победа.

Колумба освободили в тот же месяц.

Он провёл в заключении почти полтора года — сначала как подозреваемый в измене, потом просто потому, что о нём забыли. Когда королевский секретарь явился с приказом об освобождении, Колумб не сразу поверил: решил, что это очередная уловка, очередной допрос под видом свободы.

Но его действительно отпустили.

Он вышел из тюрьмы в ясный осенний день — худой, бледный, с отросшей бородой и потухшими глазами. Город показался ему чужим: слишком яркий, слишком громкий, слишком живой после полутора лет в каменной клетке.

— Обвинения сняты, — сказал секретарь, передавая ему кошель с деньгами — жалкие гроши, остатки его адмиральского жалованья. — Их Величества... пересмотрели ваше дело.

Колумб не стал спрашивать почему. Он и так знал ответ: не потому что поверили в его невиновность, а потому что Армада вернулась — точнее, то, что от неё осталось. Потому что Фонсека рассказал правду. Потому что стало ясно: те, кто предупреждал, были правы.

Маленькое утешение для человека, потерявшего всё.

Они встретились через неделю — Колумб и Фонсека — в маленькой таверне на окраине Барселоны.

Два человека, которых разделяло всё — происхождение, положение, вера — и объединяло одно: они видели то, чего не видел больше никто в Испании. Они знали правду о существах за морем.

Фонсека заказал вино, дешёвое, кислое, единственное, что подавали в этой дыре. Колумб едва пригубил: после тюрьмы любой алкоголь казался ему отравой.

— Вы были правы, — сказал Фонсека, глядя в свою кружку. — Они не демоны.

— Я знаю.

— Откуда? — Епископ поднял глаза. — Вы были у них меньше месяца. Я провёл на море сто дней, думая о них каждую минуту. И всё равно не понимаю.

Колумб помолчал, собираясь с мыслями.

— Я был в их городе, — сказал он наконец. — Видел их жизнь. Их дома, их машины, их... обычаи. Они не прятались от меня. Не угрожали. Просто показывали — как хозяин показывает гостю свой дом.

— И что вы увидели?

— Мир, — ответил Колумб. — Цивилизацию. Разум. — Он покачал головой. — Их корабли летают по воздуху, святой отец. Их города светятся ночью, как будто в каждом окне горит тысяча свечей. Их оружие... вы сами видели их оружие.

— Видел, — кивнул Фонсека. — И до сих пор просыпаюсь от этого звука.

— Это не магия. Это не дьявольщина. Это просто... знание. Они опередили нас на тысячи лет, может быть, больше. Научились делать вещи, которые нам кажутся чудесами.

Фонсека долго молчал, глядя в кружку с нетронутым вином.

— Тогда почему? — спросил он наконец. — Почему они прячутся? Почему не придут к нам — не покорят, если они так сильны?

Колумб вспомнил тот город. Огни на улицах. Маленьких серых существ с любопытными глазами. Огромных полосатых — спокойных, уверенных, древних.

— Они закрылись от мира давно, — сказал он. — Сами. По своей воле. Не хотят контакта.

— Почему?

Колумб поднял на него глаза — усталые, старые глаза человека, который понял слишком много и слишком поздно.

— Потому что знают, чем это кончается. Знают нас — людей — лучше, чем мы сами себя знаем. Знают, что мы принесём им, если дать нам шанс.

Он помолчал.

— Войну. Смерть. Жадность. Всё то, что мы и принесли.

Судьбы выживших сложились по-разному.

Педро де Гутьеррес, которого дважды провозглашали героем — и дважды делали им незаслуженно, — исчез однажды ночью из комнаты, которую снимал в Кадисе. Никто не видел, как он уходил, никто не знал, куда направился. Поговаривали, что уехал в деревню к дальним родственникам. Или ушёл в монастырь замаливать грехи. Или бежал во Францию от преследующих его кошмаров.

Правды не узнал никто.

Хуан — тот матрос с седой прядью, появившейся за одну ночь на Рай-нел, — остался в Кадисе и устроился работать в порту. Каждый вечер, закончив смену, он приходил на