class="p1">– Я всегда говорю, что ей нужно лечь, когда начинается приступ, иначе она ударяется затылком или выбивает зуб.

Ана хотела спросить, не эпилепсия ли это, но не имела понятия, как это могло называться тогда… сейчас. У ее кузины бывали судороги – она узнала то напряжение тела, прежде чем Модвин обмякла.

– Она чувствует, когда начинается очередной приступ?

Брандт кивнул и, казалось, не собирался больше ничего говорить, но затем почувствовал необходимость объяснить.

– Это началось после смерти ее матери. Иногда она может предотвратить их, просит кого-нибудь читать «Отче наш» или защитный псалом, пока странное чувство не пройдет.

Ана задумчиво нахмурилось. Это не было похоже на эпилепсию. Человек с эпилепсией может чувствовать приближение припадка, но не может ничего сделать, чтобы предотвратить его, насколько ей было известно.

– Сожалею о смерти вашей сестры, – тихо сказала она.

Он неохотно кивнул.

– Сколько лет было вашей племяннице, когда умерла ее мать?

– Это случилось почти год назад. Модвин было девять.

– Она кажется очень милой.

– Она настоящая проказница и воришка, постоянно сует нос не в свое дело, – пробубнил Брандт.

Ана не была до конца уверена, что правильно поняла слово «проказница», но кивнула:

– Как раз в моем вкусе.

Глава 28

Леон ехал во главе отряда, его взгляд был прикован к затянутому тучами небу. Близился вечер, и вскоре закатное солнце должно было скрыться за холмами, а лес – погрузиться в темноту. Леон осознавал, что они не успеют добраться до Биркенхольца до наступления темноты, но его не покидало желание мчаться по древней римской дороге.

Он стремился наверстать упущенное время, с ужасом осознавая, сколько часов проспал. Однако его товарищи уже несколько дней были в пути, разыскивая его, и тоже выглядели измотанными и уставшими. Мика уговаривал его отдохнуть, утверждая, что истощение поставит их под удар в бою. Ради них и ради Аны он уступил.

Они укрылись в амбаре фермера на окраине Эдина, заплатили за еду, перевязку его ран и заплатили серебром за еще одну лошадь. К стыду Леона, сон настиг его быстрее, чем он ожидал. Ему снились кошмары: Ана была изувечена, изнасилована, мертва, а он сражался с безликими врагами, чтобы добраться до нее. Но он всегда опаздывал.

– Леон! – окликнул его Мика.

Он оглянулся и увидел, как Мика с серьезным видом осаживает своего коня. Леон скакал слишком быстро. Мика покачивал головой, давая понять, что он загнал свою лошадь. Леон кивнул и, хотя это причиняло ему боль, сбавил темп. Им еще предстоял обратный путь, и, возможно, ему придется снова делить седло с Аной.

Мысль о том, что он снова будет обнимать ее, согревала. Леон был рад, что его товарищи не видят его лица. Как жаль, что время, проведенное с Аной, было омрачено его ранением. Но даже сквозь боль и лихорадку воспоминания о ней были яркими; он мог представить ее у огня в заброшенной хижине, ее лицо, отливающее золотом, и светлые глаза. Изображение ее тела в той музыкальной шкатулке, те изгибы и кокетливый взгляд, который она бросала через плечо. Он поерзал в седле и потряс головой.

Если бы Мика мог в этот момент прочесть его мысли, он сказал бы, что время, проведенное с Аной, повлияло на его рассудок. И все же, твердил он себе, независимо от того, желает он эту девушку или нет, одно только чувство долга заставило бы его действовать… не так ли? Он нес за нее ответственность.

Окажись он с ней на мосту, ничего бы не произошло. Ана была бы в безопасности во дворце, воссоединилась бы с друзьями и работала со Святой Ансель над возвращением домой. Исправить эту ошибку было его долгом.

На дороге им почти не встречались другие путники, и Леон задавался вопросом, не распространилась ли весть о северянах. В кронах деревьев каркали вороны, а стук копыт зловеще грохотал у него в ушах, словно военные барабаны. Его друзья вели себя на удивление тихо. Эдвин не пел, Окин не рассказывал свои неприличные истории, Табор не просил Окина замолчать, а Мика не соглашался с ним.

Если бы он оглянулся, то увидел бы, что его товарищи помрачнели. Как и он, они, вероятно, размышляли о том, что ждет их впереди, и представляли, как вступят в ближний бой, как только проникнут внутрь Биркенхольца. Никто из них не получал удовольствия от подобных тайных операций. Для них честь заключалась в открытом сражении. А это больше походило на попытку подкрасться.

Сожалели ли они о своем решении помочь? О риске для их жизней, их места в дворцовой страже? Он старался не думать об этом. Нет, его друзья были храбрыми и преданными. Если их будут судить, он возьмет всю вину на себя. Кроме того, как только Совет встретится с Аной, они все поймут. Как только они услышат о чуде, которое она совершила, исцелив его – он убедит ее в том, что рассказать Совету крайне важно, – они, конечно, не смогут порицать его за решение вмешаться.

Глава 29

Ана сидела перед камином в библиотеке, держа на коленях тарелку с холодным мясом и хлебом. Должно быть, было уже поздно. Она чувствовала, что поздно, но она была сбита с толку долгим ожиданием днем и часами, проведенными в одиночестве. Модвин все еще спала. Брандт отнес ее в комнату и послал за лекарем, а затем оставил Ану под охраной до конца дня.

Когда Брандт вернулся, мужество, обретенное ею в их первой стычки, испарилось. Его молчаливая отстраненность, пока он сидел за столом, погруженный в бумаги, вызывала беспокойство. Очевидно, он хотел прояснить свои намерения. Ведь он не стал бы похищать ее просто так.

Она отломила уголок плотного, зернистого хлеба и покусывала корочку, наблюдая за ним. Фрау Пиммс принесла им ужин, хмурясь от неодобрения. «Это было неприлично. Гости должны есть в Большом Зале. Хозяин должен был позволить ей приготовить им надлежащую трапезу». Брандт отослал ее. Ана с трудом удержалась от того, чтобы указать, что она пленница, а не гостья.

– Они не станут делать с ней ничего странного, правда? – сказала она.

Брандт не поднял головы, но его губы искривились.

– Что?

– Этот лекарь, за которым вы послали, – Ана отставила тарелку, – не предложит что-то вроде «прополощи горло отваром из этой жабы и залезь в бочку» или «привяжи этого хорька к груди и вой на луну»… Да?

– Ты целительница? – ровным голосом спросил Брандт.

Она сложила руки и уставилась