– Шрайбер постарался.

Эдвин и Окин плюнули на землю.

– Шрайбер? – Леону захотелось что-нибудь ударить.

Именно из-за того, что Шрайбер предоставил неполную информацию от Совета, они отправились к пещерам недостаточно подготовленными. Шрайбер всегда был источником его проблем.

Его мысли перенеслись к бедной Аделине, поплатившейся своей репутацией, когда Шрайбер раскрыл ее связь с Леоном, выставив их на суд Совета.

– На этот раз я убью его к чертовой матери.

Мика покачал головой.

– Шрайбер был прав. Брандт работает на епископа Ангебера. Он предупредил Совет, что ответные меры могут навлечь гнев Рима.

– Разве не этим и живут наши святые? – воскликнул Леон. – Тем, что навлекают на себя гнева Рима?

– Остынь, брат, – Мика сжал его плечо. – Нам приказали не вмешиваться. Ты этого приказа не получал. Мы не будем возвращаться во дворец и сможем остаться незамеченными в деревне. Мы остановим твое кровотечение, найдем тебе лошадь и накормим, чтобы ты мог держаться в седле. Всего лишь небольшая передышка, чтобы ты смог набраться сил, и мы вместе отправимся в Биркенхольц.

Леон выпрямился, но тут же снова осунулся. Он застонал и потер лицо.

– Если вас обнаружат, вы рискуете потерять место в гвардии. Я не могу просить вас об этом. Никого из вас. Я пойду один.

Его люди смотрели на него с вызовом и готовностью. Мика похлопал его по руке.

– Мы так и не смогли найти тебя. Мы искали в лесу, но безрезультатно.

– Это очень рискованно, – сказал он, почти задыхаясь.

Окин фыркнул, а Табор скрестил руки на груди.

– В наших жизнях не хватает немного безрассудства, – Эдвин поднял брови.

Мика развел руками, словно был бессилен остановить неизбежное.

Леон с трудом сглотнул, усталость и переполнявшее его чувство благодарности мешали говорить. Он кивнул и сжал предплечья Мики, моргая от жжения в глазах. Табор взъерошил ему волосы, а Эдвин, взяв его за щеки, притянул к себе и с театральным чмоканьем поцеловал в лоб. Окин рассмеялся, похлопав Леона по плечу, прежде чем Мика и Табор помогли ему забраться на лошадь Эдвина.

Мысль о том, что Ана оказалась в руках такого человека, как Брандт, вызывала у него ужас. Леон надеялся, что суеверность этого негодяя не позволит ему прикоснуться к девушке. Он мысленно молил девушку сыграть роль ведьмы, используя все свои лицедейские таланты. Пусть закатывает глаза, пускает пену изо рта, делает голос хриплым, как из преисподней, и насылает проклятия на яйца этого мерзавца.

Глава 27

Ана сидела в углу маленькой уютной спальни. Не в темнице и не в клетке. Ни цепей, ни кандалов, ни орудий пыток. Ее мозг не понимал, что делать с этим фактом, как и с миской похлебки, которую с деловитым стуком поставила на табурет невозмутимая экономка с необычным именем фрау Пиммс. От похлебки исходил пар, в ней плавали куски оленины, морковь, горох и картофель, посыпанные петрушкой. Рядом стояла тарелка с хрустящим хлебом и кусочками масла, но ножа для намазывания не было. Очевидно, что ей бы его и не дали.

Перед лицом Аны мелькнула тощая фигура экономки, когда она наклонилась, чтобы подбросить дров в огонь. Один из стражников Брандта стоял в дверном проеме, предположительно, чтобы убедиться, что она не попытается напасть на фрау Пиммс или сбежать вниз по коридору. Мужчина выглядел одновременно скучающим и настороженным. Он слышал, как Брандт назвал ее ведьмой.

– Сойдет, – пробормотала фрау Пиммс, выпрямляясь и выгибая свою ноющую спину. Она вытерла узловатые руки о запачканный фартук, но платье под ним было чистым и опрятным. На ней был белый чепчик, завязанный под подбородком, а ее седеющая коса лежала на плече. Она бросила проницательный взгляд на голову Аны. – Что это вы учудили, барышня?

Снова кому-то не дают покоя ее волосы.

Ана рассматривала морщинистое лицо женщины. Ее щеки, нос и лоб всегда были слегка румяными, вероятно, из-за того, что она всю жизнь вела домашнее хозяйство и проводила много времени возле огня.

– Фрау Пиммс, если я не ошибаюсь? – спросила Ана с таким достоинством, на которое только была способна. Глаза женщины расширились от удивления. – Вас не беспокоит, что ваш хозяин похитил меня? Против моей воли. Меня, восемнадцатилетнюю девушку, вдали от дома, потерявшуюся и одинокую на чужой земле.

– Похитил? – женщина фыркнула. – Чепуха.

Ана бросила взгляд на стражника, стоявшего в дверях.

– Это у вас обычное дело – похищать девушек? Это то, чем занимается ваш хозяин?

– Хватит этой грязной болтовни, – фрау Пиммс скрестила руки на груди. – Если ты под арестом, на то, несомненно, есть веская причина. Только блудницам, сплетницам и женщинам с дурной репутацией отстригают волосы – так кто же ты?

– Женщина с дурной репутацией? – повторила Ана. – Я выпускница средней школы Гамбурга, оказавшаяся на худших каникулах в истории человечества. Я хочу домой.

Фрау Пиммс сжала губы в тонкую линию.

Ана посмотрела на стражника.

– Вы могли бы помочь мне. Отвезите меня обратно во дворец Эдина. Они могут заплатить вам за мою свободу.

Стражник презрительно фыркнул, чуя в ее словах плохо прикрытую ложь. Стражники дворца отдали ее без боя. Мужчина отвернулся и кивнул фрау Пиммс, давая понять, что она может идти.

– Поешь, девочка, и поспи. Считай, что тебе повезло, что хозяин не бросил тебя к свиньям, – она задержалась на пороге. – И если я вернусь и увижу, что ты испортила хоть одну вещь в этой комнате, я сама тебя выпорю. У нас и так осталось совсем мало мебели.

Дверь захлопнулась с глухим стуком, и, наконец, раздался тяжелый металлический лязг ключа. Ана достала лезвие из ботинка и сжала его для успокоения. Светловолосый стражник сказал, что они придут за ней. Но когда?

Ана взглянула на закрытую дверь, ожидая, что вот-вот расплачется, но слезы не появились. Она заметила, что дрожь тоже утихла, возможно, из-за того, что истощение лишило ее сил. Горячая еда, теплая комната, кровать, письменный стол и ночной горшок – ничего из этого она не ожидала, когда ее в ночи привезли в поместье Брандта.

Брандт не разговаривал с ней, не прикасался к ней и не проявлял никакого интереса к ее персоне, только удерживал ее в седле. Когда первоначальный ужас немного отступил и усталость взяла верх, равномерное покачивание в седле укачало ее, и она заснула.

И все же ей было неприятно представлять, как она сидит, прижавшись к этому отвратительному мужчине, положив голову ему на плечо, а его рука обнимает ее