за талию – точно так же, как это было с Леоном. В сотый раз она задавалась вопросом, жив ли Леон, ранен ли он, добрался ли он до дворца, помогли ли ему там, думает ли он о ней.

Конечно, он думает о ней. Если жив. Последние четыре дня он потратил на то, чтобы сохранить ей жизнь. Леон выполнял свой долг, но в то же время проявил к ней доброту и нежность в их последние минуты вместе.

Если он жив, сожалел ли он о той нежности? О том поцелуе? Из-за этого он потерял бдительность и не заметил приближение людей Олега. В результате ему пришлось сражаться с ними. Трое против одного. Она задавалась вопросом, в порядке ли его рана и не получил ли он новые травмы.

У Аны заурчало в животе, и, поскольку больше не было никого, кому можно было бы досаждать, она схватила деревянную ложку и принялась жадно уплетать похлебку. Насыщенная, ароматная, восхитительная. Ана подумала, что даже если туда подсыпали яд, сейчас это ее не волновало. Хлеб был божественным! Хлеб был просто божественным! А масло! Она намазала его на ломоть своим маленьким лезвием. Ана ела до тех пор, пока ее сжавший от голода желудок не наполнился и не начал болеть.

Наконец, она забралась на кровать – она была мягкой и удобной. Ана не могла заставить себя забраться под одеяло, но стянула его с изножья кровати и укрылась им по подбородок. Она не сняла обувь. На всякий случай. Но какой именно? Она не знала – просто на всякий случай. Нащупав в кармане связку бусин, она начала разглядывать этот странный подарок. Он выглядел так, будто его отрезали или оторвали от ожерелья.

Святая Ансель дала ей эти бусины, чтобы она хранила их до новой встречи. Ана подумывала швырнуть их в огонь. Та женщина оставила ее на мосту, словно знала, что это случится. Ты должна ждать здесь. И вся та дикая болтовня о ее сне и молитве Святому Иерониму. Она видела Кьялку, слышала пророчество, знала, что Ана одна из семерых, но позволила Брандту и его людям забрать ее.

Что она должна была думать? На мгновение она закрыла глаза на мгновение, чтобы дать им отдохнуть, и, несмотря на то, что ей удалось немного поспать в пути, снова заснула.

Когда она открыла глаза, комната была залита ярким солнечным светом, льющимся через не зашторенные окна. В камине кто-то заново развел огонь, а рядом стояли ведра с горячей водой. Вчерашний ужин был убран, а на табурете ее ждала новая тарелка с небольшой булочкой, маслом, сыром, ветчиной и нарезанной грушей. Рядом стояла чашка с чем-то.

Она нахмурилась, осознав, что пока она сладко спала, фрау Пиммс суетилась по комнате. Возможно, в похлебку подмешали снотворное. Но голова не болела, и не было эффекта от успокоительных препаратов, который иногда вызывает сонливость. Ей ненавистна была мысль, что они воспримут ее сон как покорность. Может, стоит разгромить это место – швырнуть табурет в окно, просто чтобы они знали, как она относится к своему положению пленницы.

Опасаясь, что кто-то может войти, она воспользовалась ночным горшком, затем разделась догола, спрятала лезвие в ботинок и начала мыться. Она предположила, что сложенные вещи – это полотенца: небольшие квадраты для умывания и твердый брусок ароматного мыла. Она оставила одно ведро для мытья лица и волос. На стуле лежала одежда, а рядом – чулки и изящные вышитые туфли. Она с подозрением рассматривала все это, но не смогла сдержать тихого стона удовольствия, когда горячая вода коснулась ее кожи.

Хотя самые серьезные ссадины от падения с обрыва быстро заживали, ее тело все еще напоминало один большой синяк. Тем не менее она продолжала мыться, пока вода не стала мутной. Затем, обернувшись в полотенце, она занялась своими волосами. Намылив их до образования густой пены, она осторожно отжала ее полотенцами, прежде чем погрузить голову в ведро с водой для ополаскивания.

И конечно же, в этот момент раздался громкий стук, предшествовавший открытию двери. Она подпрыгнула, словно гимнастка на Олимпиаде, описав волосами дугу в воздухе, и вода обрызгала ее похитителя.

Брандт нахмурился и вытер лицо рукавом своей рубахи. Ана возблагодарила все небесные силы за то, что была, по крайней мере, завернута в полотенце до щиколоток. Не было и намека на тот откровенный взгляд, которым он одарил ее у ручья. Она не знала, была ли причиной его сдержанности внезапная порция воды, но в его глазах читалась вина.

Фрау Пиммс засуетилась позади него.

– Я же сказала, она спит!

– Уже почти полдень, – возразил он резким и беспрекословным тоном. – Одевайся и приходи ко мне в библиотеку.

Ана сердито посмотрела на него, но она слишком хорошо понимала свое положение, чтобы грубить или дерзить ему. Брандт мог просто пересечь комнату, ударить ее и обнаженной стащить по лестнице.

– Фрау Пиммс, будьте добры, отнесите мою одежду в стирку, – сказал он, развернулся на пятках и вышел, громко шагая по коридору. Фрау Пиммс, тем временем, наполняла свою плетеную корзину украденной одеждой и задержалась над кедами Аны.

– Только не их! – сказала Ана, вспомнив о спрятанном лезвии. – Они мои!

Фрау Пиммс с откровенной неприязнью и недоумением рассматривала зеленое бикини и джинсовые шорты.

– Где ты это взяла?

– Дома, – сказала Ана. – Пожалуйста, не забирайте их. Это все, что у меня есть.

Фрау Пиммс поджала губы.

– Ты получишь их обратно, после того как их постирают.

Ана сглотнула.

– Спасибо.

– Я бы не стала заставлять его ждать.

Она закрыла за собой дверь, но замок не щелкнул. Ана подумала, что и в тот момент, когда Брандт вошел, не было слышно звука поворачиваемого в замке ключа. Могла ли она сбежать ночью? В какие игры играл этот засранец? Неужели он думал, что сможет заставить ее поверить, будто она не пленница? Наверняка за дверью или в коридоре стоит стражник. Один из прихвостней Брандта, готовый наброситься при малейшей возможности.

Нижнего белья, как такового, не было – лишь тонкое льняное подобие нижней рубахи с пышными рукавами и просторное платье-мешок серо-голубого цвета, спадающее до щиколоток. Она догадалась, что мягкий плетеный кожаный шнур – это пояс, чтобы стянуть талию. Пышные рукава верхнего платья приходилось вытаскивать из манжет нижнего. И какая-то часть ее уставшего мозга осознала, что будь она дома, а не в ужасе от предстоящих пыток, изнасилования или убийства, она бы с удовольствием прониклась атмосферой средневекового наряда.

Там были тонкие шерстяные чулки, которые