деревне. Тогда ей город очень понравился. Сейчас же, оставшись совершенно одна в этом же городе, она испуганно сидела на берегу, не зная, что ей делать дальше, куда идти.

Уже стало смеркаться, и с Амура потянуло свежим ветерком. Настя поежилась от внезапно наступившей прохлады, поднялась с песка, отряхнулась, взяла свой узелок и, взойдя по трапу, ведущему от берега к улице, проходившей вдоль побережья, тихо пошла по ней. Хотелось есть, и, порывшись в узелке, она нашла там полкаравая хлеба. Отломив кусочек, стала жевать. Вкус домашнего хлеба напомнил ей о доме, которого больше нет у нее, об отце с матерью. Они-то думают, что она уехала с дядей Матюшей, значит, и искать ее сейчас никто не будет. От этого ей сделалось еще горше и обидней, слезы потекли из глаз, хоть она и крепилась, чтобы не расплакаться.

Так она шла по улицам, ела хлеб, отламывая его по маленькому кусочку и глотая вместе со слезами. Быстро темнело. Кое-где зажглись фонари, но все равно улицы были темные и страшные. Ноги сами привели ее на вокзал. Другой дороги в этом городе она и не знала. Освещенное здание вокзала как-то немного успокоило ее. В привокзальном сквере Настя нашла скамейку и присела на нее. Развернув узелок с вещами, нашла там вязанную кофту и надела ее на себя. Стало тепло и уютно. Привалившись спиной к скамейке, она, утомленная всем пережитым за день, крепко заснула.

Снилась ей мать, гремевшая ухватом в печи, от которой шел жар и вкусно пахло. Сестренка Поля все дергала ее за рукав и тянула играть, а она не хотела. «Отстань!» – закричала Настя и проснулась от собственного окрика. Предрассветная прохлада сковала ее тело. Но только она заворочалась, как послышалось какое-то рычание. Какая-то собака, очевидно, бездомная, как и она сама, вся лохматая так, что шерсть висела на ней клочьями, доедала хлеб, вытащенный из ее узелка. Настя замахнулась на нее, но собака только зарычала, не выпуская остатков каравая. Пока Настя искала какую-нибудь палку или ветку, чтобы прогнать собаку, та уже проглотила остатки хлеба и отбежала в сторону.

Собрав растерзанный узелок с вещами, Настя поднялась со скамейки и пошла мимо вокзала. Хотелось есть и пить, но хлеба уже не было, а кран с водой она вскоре нашла. Рядом с вокзалом стояла высокая водонапорная башня, и Настя увидала, как к ней подошла женщина с ведрами и набрала воды из крана. Настя подождала, пока женщина уйдет, подошла к башне и открыла кран, из которого тут же потекла холодная, как лед, вода.

Напившись, Настя еще сильней почувствовала голод. На вокзал идти она побоялась, там, кроме станционного служащего, еще никого не было. Светало, и она пошла обратно в город. Долго бродила, переходя с одной улицы на другую. Улицы с большими деревянными или каменными домами она разглядывала с интересом и любопытством, а вот улочки с одноэтажными домиками, рядом с которыми были небольшие сарайчики и огородики, напоминали ей ее деревню Семиозерки. Вот только в какой стороне ее село, откуда их позавчера вывезли под конвоем, она не знала. Да и к кому она там пойдет: вся родня, Макиенки да Барковы, были выселены и вывезены неизвестно куда. Вспомнив все это, она опять почувствовала себя такой одинокой, что чуть не расплакалась.

Неожиданно на одном из домов Настя увидела знакомую вывеску «Заготпушнина». Она вспомнила, как приезжала с отцом сюда сдавать шкурки, и веселый дядька дал тогда отцу много денег, сказав на прощание, чтобы тот заходил еще. И тогда Настя подумала, что, может быть, этот веселый дядька вспомнит ее. Она сама не знала зачем, просто сильно хотелось есть, а еще больше хотелось увидеть хоть одно знакомое лицо в этом городе.

Поднявшись на высокое крыльцо, она дернула дверь, но та оказалась запертой. «Наверное, рано еще», – подумала Настя и решила подождать. Побродив около часа недалеко от «Заготпушнины», Настя дождалась, когда улицы наполнились пешеходами и наконец-то открылась заветная дверь. Поднявшись по ступеням, она вошла внутрь и огляделась.

– Девочка, тебе чего? Ты кого-то ждешь? – раздался за спиной голос.

Настя оглянулась. Знакомый дядька стоял и с любопытством весело смотрел на нее. Она растерялась и стояла молча, не зная что и сказать ему.

– Ты с кем пришла? – спросил он ее.

– Я одна, – чуть слышно произнесла Настя и, решившись, выпалила: – Дяденька, помните, в прошлом годе мы с батькой приезжали к вам шкурки сдавать? Из Семиозерок мы, – добавила она, видя, что он недоуменно смотрит на нее, не понимая, что она хочет.

– Ну и что с того, что приезжали? – Он пожал плечами. – К нам отовсюду едут.

Настя потупилась, не зная что и сказать дальше.

– Так ты одна или с отцом? – поинтересовался дядька.

– Одна. – Настя тяжело вздохнула.

– Как одна? Из Семиозерок? – удивленно переспросил он.

Настя опять замолчала, боясь рассказать правду. На глаза ее навернулись слезы и крупными каплями стали падать на пол.

– Погоди, не плачь. Ты что, одна в городе? А где отец?

– Батько с мамой и Полиной уехали вчера на пароходе, а дядя Матюша на поезде.

– А ты как же осталась? Потерялась, что ли? – все допытывался дядька, не понимая пока ничего из слов Насти.

– Не-е, я не потерялась. Мне батько сказал, чтобы я уезжала с дядей Матюшей и дедушкой. Я прибежала на вокзал, а их уже увезли. Я вернулась на пристань, а пароход тоже ушел, вот я и осталась одна.

– А куда это уехали твои родители?

– Не знаю. Дядька на вокзале сказал, что живыми они оттуда не вернутся, вот батько и отправил меня с дядей Матюшей, а я опоздала. – Настя еще сильней захлюпала носом.

– Да погоди ты, не реви. Уж не из раскулаченных ли ты?

Настя сквозь слезы молча кивнула.

– Так, вот теперь понятно становится. И давно ты в городе?

– Со вчерашнего дня.

– Вот оно что! Голодная, наверное?

Настя опять молча кивнула.

– Ну, хорошо, не плачь, что-нибудь да придумаем, – успокоил он ее. Полез в сумку, достал сверток, из которого вынул бутерброд и дал его Насте. Провел ее в другое помещение, где был склад пушнины, и указал на топчан, стоявший у стены. – Садись, поешь и отдыхай. Сейчас клиенты пойдут, я буду занят. Сиди здесь, а я что-нибудь придумаю.

Оставшись одна, Настя, усевшись на топчан, быстро съела бутерброд, пожалев, что он такой маленький. Долго сидела, вслушиваясь в голоса за дверью. Иногда входил ее знакомый дядька, развешивал полученную пушнину и снова уходил. Утомленная долгим ожиданием,