две подводы и подогнали одну к дому Баркова, а вторую к дому Макиенков. Не ожидая, когда возницы запрягут лошадей, он быстрым шагом пошел на край села, к дому Макиенков.

Пока председатель колхоза дошел до усадьбы Макиенков, людская молва уже принесла в их дом эту страшную весть. Войдя во двор, Ложкин увидел, что оба брата, Матвей и Никита, уже достали ружья и стояли, готовые к решительному сопротивлению. Дед Василь стоял рядом с сынами, держа в руках суковатую палку, с которой он обычно ходил. Женщины и дети попрятались в доме, с испугом выглядывая в окна. Увидев председателя, мужики вопросительно посмотрели на него, ожидая, что тот скажет им. Ложкин подошел, потоптался молча, потом кивнул на ружья.

– Не надо этого, только хуже будет.

Но глаза братьев засверкали решительностью. Руки еще крепче сжали оружие.

– Уйди, председатель, от греха подальше. Мы уж как-нибудь свое сами отстоим. – Никита взял ружье наперевес, готовясь к бою.

– Сколько их там? – спросил Матвей, кивнув в сторону усадьбы Баркова.

– Трое членов комиссии. Воронов с ними да еще четыре красноармейца, но не в этом дело. Поймите, мужики, если вы окажете вооруженное сопротивление, то к вечеру здесь будет целый отряд, – пытался уговорить Ложкин братьев Макиенков. – Вас же за сопротивление властям судить будут, а так просто вышлют куда-нибудь. Подумайте о своих женах и детях. Дед Василь, скажи сынам, что бесполезно сопротивляться.

– Я-то им скажу. – Дед Василь гневно стукнул палкой о землю. – А вот ты, Семен, почему ничего не сказал этим? Ты что, меня первый год знаешь? Или мои сыны не воевали за советскую власть, не партизанили вместе с тобой?

– Поймите, диду, дело не в вашей лояльности к властям, а кто-то позарился на ваше добро, вот и сочинил донос.

– Но мы же все нажили своими руками. Как же так? – Дед Василь оторопело смотрел на председателя.

– Дело не в том, как вы нажили свое добро. Просто у нас не должно быть ни богатых, ни зажиточных. Видит Бог, я не молчал, я пытался доказать им, что вы не кулаки. Бесполезно все это. Они приехали уже с постановлением о выселении вас и конфискации имущества. Знать бы только какой гад написал на вас донос! В общем, мужики, я прошу вас, не надо крови. – Он кивнул на ружья. – Этим делу не поможешь, только хуже сделаете. Лучше не теряйте времени, а соберите с собой самое ценное и необходимое. Я вас предупредил. Больше ничем я вам помочь не могу. – Ложкин огорченно махнул рукой и вышел со двора.

Никита с Матвеем повернулись к отцу.

– Батько, что делать-то будем? Как же так, за что нас?

– Ой, сынки, не знаю, не знаю, видно, доля наша такая, каторжная. Отнесите ружья в дом, не то постреляют всех нас с детьми вместе.

– А-а! – Никита в ярости швырнул ружье в угол двора. – На кой черт они нам теперь нужны!

Матвей, скрежеща зубами, взял ружье за ствол и, подойдя к большому чурбану, на котором рубили дрова, с силой ударил но нему прикладом. Ружье переломилось пополам. Взяв обе половинки, он со злостью забросил их в тот же угол, куда Никита зашвырнул свое ружье.

– Дожились! Не можем себя защитить! Батько, неужели все это бросить, нажитое? Почему ты молчишь? Кому мы что плохого сделали?

Дед Василь ничего не ответил, молча, опустив голову, пошел в дом. Сыновья последовали за ним. Войдя в горницу, Василь посмотрел на женщин, напряженно следивших за ним и ждущих, что он скажет, обвел взглядом по стенам, вздохнул.

– Ну что, надо собираться.

Женщины завыли в один голос, запричитали.

– Цыть! – Он пристукнул палкой по полу. – Я сказал собираться, а не выть! Берите самое ценное да теплые вещи обязательно. Харчей побольше. Неизвестно, куда повезут.

От его слов невестки завыли еще больше. Дед Василь без сил опустился на лавку. Уронил голову на руки, сложенные на палке, стоящей между ног, и горестно задумался. Прошло немного времени, и Матвей, выглянув в окно, тронул отца за плечо:

– Батько, едут, кажись.

Дед Василь поднял голову, встал, кивнул невесткам:

– Все, собирайтесь, а не то увезут в чем есть.

Галина с Таисией кинулись в комнаты собирать вещи в дорогу. Дед Василь кивнул сыновьям:

– Надо бы ворота открыть.

– Не надо. – Никита горько усмехнулся и показал в окно: – Вон Николка Дугин старается. Тут он первый. Ишь, как усердствует перед начальством.

В это время Дугин, распахнув ворота, запустил во двор бричку с комиссией и сопровождавших их конных красноармейцев, а также следовавших за ними членов правления колхоза и других любопытствующих. Матвей, наблюдая через окно за всем этим, сжал кулаки.

– Налетели вороньё. Чуят поживу.

Затопали сапоги на крыльце. Открылась дверь, и горница заполнилась людьми. Увидев женщин, собиравших вещи в дорогу, Воронов обернулся к Караганову:

– Что, и этих предупредили уже?

– Это я предупредил, – сказал Ложкин. – Пусть люди соберутся в дорогу.

– Ну, Ложкин. – Воронов покрутил головой. – Ты еще ответишь за это.

– Ответим. – Председатель колхоза посмотрел прямо в глаза Воронову. – Все мы ответим за это.

– Ты говори, да не заговаривайся! Кулаков жалеешь?!

– Это не кулаки, я тебе, Воронов, еще раз говорю! Я с ними партизанил в Гражданскую, а ты их в мироеды записал. – Ложкин все еще пытался убедить представителя ОГПУ.

– Как это не кулаки?! – возмутился Воронов. – Ты посмотри, какое у них хозяйство: кони, сеялка, косилка. Да это же помещики местные, а ты говоришь «не кулаки». Несознательный ты, Ложкин, если не можешь крестьянина от кулака отличить. Пригрел их тут у себя под боком. Они жируют, а народ голодает…

– Ладно, хватит разговаривать, – прервала их спор Каревская. – Приступим к описи имущества.

Пока все осматривали, описывали, Никита с Матвеем молча стояли, наблюдая, как чужие люди ходят по их дому, хозяйничают, заглядывая во все углы. Женщины с детьми меж тем суетливо собирали вещи, еду на дорогу, скидывая все на расстеленное одеяло и связывая в узлы. Потом вышли во двор и встали там, ожидая своей участи. Дети испуганно жались возле них. Неожиданно Настя сорвалась с места и побежала в дом.

– Постой! Ты куда? – пыталась остановить ее мать.

– Я сейчас, я забыла бабушкин подарок!

Вбежав в дом, Настя полезла в старым сундук, где лежали вещи, оставшиеся от бабушки Марийки. Она хотела достать старое бабушкино монисто, которое мать когда-то обещала подарить ей, но в это время кто-то гаркнул у нее над ухом:

– Что копаешься! А ну, брысь отсюда! Вещи конфискованы!

Она испуганно присела, закрыв голову руками, и,