бричка в сопровождении четырех конных красноармейцев. Подъехав к правлению, остановилась. Из нее вышли трое человек. Одного из них, затянутого в кожаную куртку и перепоясанного ремнем с кабурой на боку, знали все – это был представитель ОГПУ Воронов. Следом за ним широким мужским шагом шла женщина средних лет, с короткой стрижкой, также одетая в кожанку, юбку, хромовые сапожки. Ее Ложкин и Караганов тоже знали еще с прошлых приездов комиссии по раскулачиванию – это была председатель комиссии Каревская. Последним замыкал шествие молодой парень в пиджаке поверх рубахи-косоворотки, в кирзовых сапогах. Под мышкой он нес брезентовый портфель – это был, очевидно, ее секретарь. Вошли в правление, поздоровались. Увидев, что их уже ждут, Воронов спросил:

– Что, уже донесли, что едем к вам? Кто донес?

– Сорока на хвосте принесла. – Ложкину не хотелось подводить своего давнего товарища – председателя Березовского колхоза, приславшего накануне гонца.

– В селе уже тоже знают о нашем приезде?

– Нет, только члены правления.

– Ну, хоть так хорошо, – облегченно вздохнул Воронов. – В нашем деле главное – это внезапность. Ладно, хватит болтать, сразу и приступим к делу. Веди, председатель, к своим мироедам. Хватит, похозяйничали.

– К кому вести? – как можно спокойней спросил Ложкин.

– Как к кому? К кулакам своим, коих ты пригрел у себя под боком. Что, не понимаешь, о ком я говорю? Ну, смотри, Ложкин. За близорукость тоже можно поплатиться.

– А вы не пугайте меня, а говорите прямо – за кем приехали?

– Ну, если ты такой непонятливый, то прямо и скажу: сегодня будем выселять Барковых и Макиенков. Теперь понятно?

– Нет. – Ложкин упрямо мотнул головой. – Мне непонятно, за что их выселять. Они исправно сдают все налоги. Мало того, колхозу помогли весной с семенами. Я не считаю их злостными врагами. Обыкновенные единоличники, тем более воевавшие за советскую власть.

– Вот потому мы их раньше и не трогали, но теперь они обнаглели. Эксплуатируют трудовое крестьянство. Люди за крохи отрабатывают у них на полях.

– Не знаю. – Ложкин покрутил головой. – Я не слышал ни одной жалобы от сельчан, чтобы Барков кого обидел, он сполна выплачивает тем, кто работает у него.

– В колхозе люди должны работать! – Воронов повысил голос. – В колхозе, а не у кулака! На государство все должны работать, а не на единоличника! А ты куда смотрел?! – Он повернулся к Караганову. – Ты же представитель партии большевиков, а позволяешь эксплуатировать народ какими-то кулаками.

– Да не кулаки они вовсе, а просто единоличники. Не надо их выселять, они никому ничего плохого не сделали.

– Вы что здесь, все сговорились? – Воронов, положив руку на кабуру, угрожающе сказал: – Вы все ответите за это.

– Ладно, хватит дискуссий, – прервала их спор Каревская. – С вами мы потом разберемся. Готовьте подводы, будем выселять этих мироедов.

– Ну а Макиенков-то за что? – пытался возразить Ложкин. – Они-то никого не эксплуатируют.

– Как это никого?! – возмутилась Каревская. – А семья Ищенко у них разве не в подневольном труде?

– Да Макиенки их по моей просьбе приютили после того, как у тех сгорел дом. Это семья колхозников, а проживают у Макиенков за неимением своего жилья. Они все работают в колхозе. Ну, в чем-то, может быть, и помогают Макиенкам в хозяйстве, так они живут там и питаются с их подворья.

– Не знаю, не знаю. У меня есть документы, что Макиенки эксплуатируют эту семью как подневольных работников за то, что те живут у них.

– Это обыкновенный донос, а не документ. – Ложкин понял, чем оперирует Каревская.

– Не донос, а вовремя принятое сообщение об этом. Все! Хватит дискутировать! Пошли! – Она решительным шагом вышла из правления и, по-мужски закинув ногу, села в бричку. Подождала, пока остальные члены комиссии усядутся рядом, и скомандовала вознице: – Поехали!

Ложкин повернулся к Караганову, растерянно посмотрел на него:

– Ну что, Петро, иди с правлением, сопровождай представителей власти, а я распоряжусь насчет подвод и тоже подойду.

Когда бричка подъехала к дому Баркова, тот стоял у ворот, и по его виду было понятно, что он все уже знает. Не глядя на членов комиссии, он подошел к Караганову.

– Петр Михайлович, меня-то за что? Я ведь ничего не утаиваю, ты же знаешь.

Караганов посмотрел на него долгим извиняющимся взглядом и тихо сказал:

– Прости меня, Пантелей Кузьмич, но кому-то ты здорово помешал. Мы с председателем пытались вас отстоять, но у них уже есть решение губисполкома о вашем выселении.

– Открывай ворота! – нетерпеливо крикнул Воронов, спрыгивая с брички.

Пока Барков открывал ворота, остальные члены комиссии, сойдя с брички, тоже подошли к ним. Каревская решительным шагом вошла во двор, все за ней. Подошли члены правления. Барков с Карагановым вошли последними. Жена Баркова, дочка с зятем и их дети, стоящие на крыльце, испуганно смотрели на все это.

– Ну, открывай закрома, мироед! Хватит, похозяйничали! – Каревская твердым шагом ступила на крыльцо. Все расступились, и она, не останавливаясь, по-хозяйски вошла в дом.

Когда остальные члены комиссии, правление колхоза также вошли в горницу, она кивнула сопровождавшему ее парню с портфелем:

– Садись, пиши акт. – Повернулась к Баркову. – Будем описывать имущество, награбленное у трудового народа.

– Это я-то награбил?! – Барков опешил. – Петр Михайлович, скажи им, я же своими руками все это заработал. – Он протянул свои руки ладонями вверх. – Вот этими мозолями все нажил, а не награбил. Петро, почему ты молчишь? Ты же знаешь меня всю жизнь. Я же всегда был за советскую власть. А сколько я помогал партизанам, сколько подвод с провизией отправлял в тайгу…

– Советская власть все это учитывает, – перебила его Каревская. – Потому вас не будут судить, а просто выселят с конфискацией имущества.

– Да за что же меня выселять, как врага какого-то? – Барков растерянно посмотрел на Караганова, но тот, опустив голову, стоял молча.

– Все! Хватит разговоров! Приступайте к описи имущества.

Двум членам правления она поручила пойти по амбарам и поискать излишки хлеба, спрятанные Барковым, остальные стали осматривать все в доме. Барков стоял, бессильно опустив руки. Женщины заголосили, их плач подхватили дети. Каревская поморщилась, посмотрела на Воронова. Тот, поняв, что от него требуется, повернулся к воющим женщинам и детям:

– Всем замолчать! Вы мешаете работать комиссии! – закричал он и, видя, что его окрик никак не подействовал, вытащил из кабуры револьвер и выстрелил в потолок.

Все разом замолкли, и только пыль из осыпавшейся штукатурки посыпалась сверху. В дом забежали красноармейцы, сопровождавшие комиссию и ожидавшие их во дворе.

– Все нормально, – успокоил их Воронов, пряча револьвер в кобуру. – Идите во двор.

Тем временем Ложкин прошел на конюшню, распорядился, чтобы запрягали