– Что! И ты туда же?! – закричал Ложкин на жену, но тут же, спохватившись, махнул рукой. – А-а, все одно!

– Семен, что-нибудь не так? – спросила жена, с опаской поглядывая на мужа.

Он поднял голову, тяжелым взглядом долго смотрел на нее. Она видела, что он хочет ей что-то сказать, но не решается, и поэтому молча ждала.

– Все не так. Ты понимаешь, не то мы делаем. – Ложкин свернул самокрутку, прикурил и, глубоко затянувшись, продолжил: – Мы кого выселяли сегодня? Макиенков! Да работящей их никого у нас в селе и нет. Ты посмотри, как они своим горбом подняли эту землю, где ничего не росло. Мы ведь забрали у них хорошую землю, а дали овраги да камни, думая, что разорятся они и пойдут в колхоз. А что вышло? На бывшем их поле сейчас ничего не растет, а у них по всей балке урожай невиданный…

– Так люди говорят, колдовство это, – перебила его жена.

– Да какое, к черту, это колдовство?! Работать надо на земле! Ты посмотри, как они вкалывают все от мала до велика. Нет, не то мы делаем. Ой не то! Губим мы настоящего крестьянина, прогоняем его с земли. А кто остается? Дугины – эти пьяницы, лентяи и болтуны. Да у них в собственном дворе черт ногу сломит, а ты хочешь, чтобы они хорошо работали на колхозном поле. Да я больше чем уверен, что это Николка Дугин и написал донос на Макиенков. Уж больно радостный он вертелся там, когда их увозили.

К вечеру того же дня, как выселили Макиенков и Барковых, подул прохладный ветерок, и небо захмурилось, затянулось тучами. Быстро потемнело. Резкие порывы ветра прошумели в кронах деревьев, пронеслись над селом, как бы говоря: «Что же вы, люди, наделали? Опомнитесь!» Потом вдруг резко наступила тишина, и после этого громыхнуло где-то вдали, затем прямо над селом грянул удар грома и рассыпался раскатами в разные стороны. На сухую землю упали первые крупные капли долгожданного дождя. Затем небо прорвал, и полил такой ливень, что дороги сразу превратились в бурные потоки грязной воды.

Жители Семиозерок восприняли это по-разному: кто, перекрестившись, сказал: «Вот и дождались дождичка!», а кто с испугом глядел на небо, разверзнувшееся потоками такой долгожданной воды, что это казалось знамением, даже карой за содеянную несправедливость.

Несмотря на то, что все имущество Макиенков было описано и занесено в акт, все хозяйство еще до начала дождя было растащено по дворам. Ранее такая ухоженная усадьба, теперь представляла собой разоренное гнездо, где уже никогда не поселится ни одна живая душа. А налетевший ветер хлопал раскрытыми дверьми и окнами, гуляя по пустому, разграбленному дому и заглядывая во все углы, откуда было вынесено все, что наживалось годами и трудами праведными. Скрипели на входе незапертые ворота и калитка, амбары зияли через раскрытые двери пустотой и разорением. Зерно на подводах вывезли в колхозные склады, а остальное имущество растащили свои же односельчане. Не все, конечно, отнеслись одинаково к разорению «кулацкого гнезда». До этого никто ничего плохого не мог сказать ни о Барковых, ни о Макиенках. Все решила зависть тех, кто сам не хотел работать, кто в праздности и пьянстве не смог поднять своего хозяйства, а теперь думал поживиться и поправить дела за счет тех, кто год от года каждый день работал до седьмого пота, до кровавых мозолей.

Пройдет совсем немного времени – и незаработанное добро, политое чужим потом, все равно не пойдет им на пользу. Все это пропьется, пойдет прахом, и вскоре о последних «кулаках» забудут, только разоренная усадьба, пугая темными впадинами пустых окон, будет напоминать о подлости навета. Запруду в ту же ночь поднявшаяся вода прорвет и больше не будет рукотворного восьмого озера, и останется опять маленький ручеек, протекающий по дну оврага, как и много лет назад. Вскоре паводки разрушат остатки плотины и не останется и следа от творения рук человеческих.

8

Поздно вечером подводы с раскулаченными прибыли к паромной переправе. Конвоиры разрешили разжечь небольшие костры и сготовить ужин. Собрались все вместе – Барковы и Макиенки. Накормив детей и уложив их спать на подстеленные кожухи, взрослые еще долго сидели, обсуждая страшные перемены и гадая, что их ждет дальше. Спать не хотелось, но конвоиры приказали тушить костры и ложиться.

Наутро, переправившись на другой берег, двинулись дальше. В Благовещенске, на вокзале все раскулаченные в окружении конвоиров сгрудились семьями в ожидании посадки на поезд. Барковы расположились рядом с Макиенками. Никто уже не возмущался произволом, учиненным над ними. Старики тихо переговаривались, рассуждая, куда их теперь повезут. Никита с Матвеем стояли в окружении своих семейств, молча сжимая кулаки.

Подходили подводы, подвозя семьи таких же несчастных, оторванных от земли людей. Согнанные с нажитых мест, лишенные крова над головой и добра, нажитого поколениями, эти люди испуганно озирались по сторонам, не зная, что их ждет в ближайшем будущем. Конвоиры, молодые красноармейцы, щелкая семечками и сплевывая шелуху прямо на перрон, о чем-то весело переговаривались, поглядывая на раскулаченных.

Когда один конвойный, прохаживаясь по перрону, проходил мимо Макиенков, Галина со слезами на глазах обратилась к нему:

– Миленький, да что же это теперь с нами будет? Куда нас теперь?

– Куда, куда, – осклабился конвоир. – Вот вывезем за город да и расстреляем всех. – Непонятно было, то ли шутя, то ли серьезно сказал он это, но, увидев испуганные лица людей, повернувшихся к нему, расхохотался: – Что, испугались, кулачье? Попили нашей кровушки, пора рассчитываться за все!

– Ой, лышенько, что же теперь будет-то?! Да кому мы что плохого сделали?!

– Замолчи, Галя! – остановила ее причитания Таисия. – Не унижайся перед ними.

Ее слова задели конвоира. Он, разом изменившись в лице, подскочил к Таисии и закричал:

– Что, унижаться не будешь?! Гордые очень?! Ничего, выбьем эту гордыню из вас. В дерьме своем кататься будете, на коленях молить будете! Сволочи, контры недобитые! – Он замахнулся прикладом на Таисию.

Никита, не выдержав такого, подскочил к конвоиру и молча, со всего маху, ударил его кулаком в челюсть. Тот, охнув, опустился на землю. Подбежали другие конвоиры, схватили Никиту, окружили, хотели избить, но не успели. На шум подошел начальник конвоя.

– Что здесь происходит? Что за безобразия?!

– Да вот, товарищ начальник конвоя, арестованный ударил конвоира.

Тот повернулся к Никите, который с выкрученными за спину руками стоял, весь напрягшись, но не сопротивлялся, а молча ждал своей участи.

– Кто такой? Фамилия?

– Макиенко это, – ответил за него другой конвоир. – Братья Макиенки с семьями. Кулачье