услышав над собою смех, выскочила из дома. Подбежав к матери, она встала рядом, все еще дрожа от испуга.

К ней подошел Котька Дугин и, как всегда, заигрывая, спросил:

– Ну что, невеста, уезжаешь? А я-то хотел жениться на тебе, когда подрастешь. – Увидев слезы в ее глазах, он стыдливо умолк, потом спросил: – Куда вас высылают-то?

Настя пожала плечами. Но тут Котьку позвал его отец, тащивший что-то тяжелое из амбара:

– А ну, хватит чесать языком, подмогни лучше!

Таисия, глянув на Дугина-старшего, зло проговорила:

– У-у, ирод! Рад поживиться на чужое. А ты заработал это?! Теперь все растащут, разворуют, а ведь все равно не в пользу – пропьют окаянные.

Когда во дворе Макиенков появились посторонние люди, Варвара Ищенко, выглянув в окно баньки, хотела бежать узнать, в чем дело, но Федос удержал ее:

– Погоди, не ходи туда. Не лезь не в свое дело. Если надо, позовут.

Федосу и самому хотелось узнать, что за люди пришли в дом Макиенков, но крестьянская сдержанность останавливала его, и он тоже стал наблюдать через маленькое оконце, что творится во дворе. Когда же он увидел Галину с Таисией, вышедших из дома с детьми и узлами, до него дошло, в чем тут дело. Федос кивнул жене: «Пошли», и, наказав детям сидеть и не выглядывать, быстро вышел из баньки и пошел во двор. Они подошли к Макиенкам, стоявшим посреди двора и со страхом поглядывавшим на людей, суматошно сновавших вокруг них. Тут и Варвара поняла, что здесь происходит. Она заплакала, запричитала:

– Господи! За что же это такое?! Куда же это теперь вас с малолетними детьми-то погонят?!

– Погоди скулить! – крикнул на нее Федос. – Может быть, только имущество опишут.

– Да нет, – вздохнула Галина. – Сказали собираться. Увозят нас, – проговорила она дрожащим голосом и, не выдержав, расплакалась. – Ну, кому мы что плохого сделали? За что нам такое наказание? За то, что мужики у нас работящие, за то, что не пропивают все и хозяйство содержат в порядке. Люди добрые… – она расплакалась еще сильней, обращаясь к селянам, стоявшим за изгородью и смотревшими на все происходящее. – Да разве мы кому помешали жить? Почему же никто не заступится за нас?!

– Перестань, Галя! – оборвала ее Таисия. – Никому мы не помешали, а просто зависть черная заела кого-то, кому-то червем нутро выгрызла, вот и науськали на нас этих. – Она кивнула в сторону дома. – А люди что, они боятся друг друга. И не заступится никто за нас. Не плачь, не убивайся.

В это время, закончив процедуру описи имущества, из дома вышли все члены комиссии, а с ними дед Василь, Никита и Матвей. За воротами уже стояла подвода, в которую стали грузить все семейство Макиенко. Женщины опять завыли, заголосили заунывным плачем. Каревская подошла к Ищенкам.

– Вы-то чего воете? Эксплуататоров своих жалеете? Хватит, пожили они за ваш счет, теперь вы хозяева, а то ишь сами в каких хоромах жили, а людей, погорельцев, в баню поселили.

Варвара кинулась к ней в ноги.

– Миленькая вы моя, не увозите их! Они же ничего плохого не сделали. Да как мы без них жить-то будем?! Куда нам теперь податься?

– Поднимитесь, женщина. – Каревская с презрением посмотрела на Варвару. – Теперь вы здесь хозяева. Занимайте весь дом и живите. Советская власть дарит вам все это.

– Не надо нам ничего. – Варвара еще больше залилась слезами. – Не увозите их, у них же дети малые, пожалейте!

– Вот глупая женщина. Своих детей пожалей, а эти пожили, пожировали. Хватит, похозяйничали. – Каревская в сопровождении своего секретаря с портфелем подошла к бричке, взобралась на нее, скомандовала: – Поехали!

Воронов заторопил с посадкой. Он видел глаза многих сельчан, осуждающе смотрящие на него. Он никак не мог понять, почему и председатель колхоза, и парторг, и многие колхозники не согласны с выселением этих кулаков.

Перед тем как сесть на подводу, дед Василь оглядел всех односельчан, столпившихся вокруг, низко поклонился всем.

– Простите нас люди, если что не так. Прощайте, не поминайте лихом.

Заплакали женщины, стали концами платков утирать слезы. Потупились мужики, опустили головы. И опять ничего не понял Воронов. Как же так, ведь он освобождает село от семейства кулаков, а они не рады. Когда наконец-то и дед Василь уселся на подводу, махнул Воронов рукой, и все тронулись в путь.

Когда подвода отъехала от дома, все притихли, стали креститься и молча вздыхать. При выезде из села к ним присоединилась подвода с семьей Барковых. Скрипя тележными колесами, этот печальный обоз стал удаляться от села.

Никита с Матвеем сидели молча, опустив головы, и скрипели зубами от бессилия. В один день было разрушено все, что создавалось годами. Сегодня их лишили не только всего имущества, но и крыши над головой. Что ждет их в будущем? Куда их увезут? Эта неизвестность пугала больше всего.

А дед Василь, свесив ноги с подводы и слушая этот тягучий скрип несмазанных колес, вспомнил, как вот так же тридцать лет назад его с тестем увозили из родного села на Украине. Так же плакали их жены, умоляя не увозить кормильцев, так же по бокам подводы скакали всадники. Только тогда это были жандармы с шашками наголо, а сейчас красноармейцы в суконных шлемах с красными звездами, за которые воевали его сыновья, мечтая о свободной, светлой жизни, чтобы быть хозяевами на этой земле.

7

Когда затихли вдали плач женщин и скрип тележных колес, Ложкин задумчиво побрел домой. Злость и отчаяние овладели им. Ведь не кулаки же Макиенки, не мироеды.

«Господи! – обратился он мысленно к Богу и оглянулся, не слышит ли кто его мыслей. – Господи! Да куда же ты смотришь? Ведь не того раскулачивают. Это же наговор на них, из зависти к их добру, добытому потом и кровавыми мозолями».

Ложкин видел, что его мнение совсем не учитывали, хоть он и пытался как-то оправдать Макиенков. Донос, кем-то написанный в порыве зависти, оказался сильней его слов. Теперь еще и его, председателя колхоза, коммуниста, обвинят в защите «этих местных помещиков», как сказал представитель ОГПУ.

Придя домой, Ложкин с порога сел за стол и сказал, чтобы жена принесла самогонки. Пока она доставала бутыль, он, мрачный, как грозовая туча, сидел, не поднимая головы. Потом налил себе полный стакан, выпил залпом. Не закусывая, налил еще один, тоже выпил залпом и только после этого, занюхав хлебом, хрустнул огурцом. Зажевал слегка и снова, уставившись в одну точку, сидел молча и насупленно. Жена, видя его плохое настроение, осторожно спросила: