конгресс бразильских писателей, на котором они призывали к свободе слова, тайному голосованию и освобождению Бразилии от жетулизма. Культурная элита желала свободы и демократии, но рабочие склонялись на сторону Варгаса. Они с таким пылом и энтузиазмом повторяли: «Мы хотим Жетулиу, мы хотим Жетулиу» (Queremos Getúlio), что этот спонтанный уличный лозунг в итоге институционализировался. Керемисты стали народной силой, которая стремилась не допустить ухода своего лидера. Варгас со своим корпоративистским и патерналистским государством – «отец бедных», как его называли, – придал Бразилии очертания, схожие с Аргентиной Перона. Керемисты пытались предотвратить его уход с поста президента, добиваясь преобразования выборов в созыв Учредительного собрания.

В мае 1945 года те же керемисты сформировали левонационалистическую Бразильскую рабочую партию. Два месяца спустя, также под эгидой Варгаса, была образована Социал-демократическая партия, более близкая к буржуазии. Варгас попытался прикрыться народной поддержкой, но ему не повезло. Военные не позволили повториться в Бразилии тому, что совсем недавно произошло в Аргентине, и, прежде чем рабочие успели мобилизоваться, ровно через двенадцать дней после выдачи Перона, свергли Жетулиу Варгаса. Тем самым они положили конец его непрерывному пребыванию во власти, но не жетулизму – персоналистскому политическому течению, обслуживаемому двумя политическими партиями, которое отныне могло принять новые, демократические, правила игры и успешно участвовать в выборах. Как и Перону, Варгасу больше не нужны были ни мундир, ни армия – достаточно было народной поддержки. Он принял новые правила игры и ждал, когда вновь откроются избирательные участки. Он полностью отождествлял себя с народом, он противостоял высшим классам, особенно в Сан-Паулу, он стал демократом. Его метаморфоза завершилась: родился популист Варгас.

Изобретение популизма

То, что вот-вот произойдет в Аргентине, а затем и в Бразилии, возымеет решающее значение для Латинской Америки, а возможно, и для всего мира, учитывая новую волну популизма, которая сведет с ума политиков некоторых англосаксонских и европейских стран в XXI веке. В 1945 году было положено начало новой форме политики, позволившей лидерам с авторитарными чертами прийти к власти при помощи институтов либеральной демократии. Точнее будет сказать, что военные-националисты, ариэлисты и фашисты – вся та американская фауна, что процветала в токсичной антиянкистской среде, убедившись, что автохтонная форма власти не соответствует саксонским формулам, поняли, что отныне, после поражения Муссолини и Гитлера, у них нет иного выбора, кроме как приспособиться к демократической системе. Значит ли это, что они стали либеральными демократами? Отнюдь нет. Они остались теми, кем были, – авторитариями с едва скрываемым презрением к политическим оппонентам и медлительным осмотрительным демократическим процессам; каудильо с кровью гаучо, кангасейро, льянеро, скакавшими по всем гамильтоновским декретам и конституциям. Однако перед ними встала проблема: мир изменился. Фашисты были побеждены и дискредитированы, их тоталитаризм и насилие были замечены и осуждены, и теперь у их американских подражателей, если они хотели выжить в разворачивавшемся на континенте демократическом процессе, не было иного выбора, кроме как отречься от них, переизобрести себя и адаптироваться. Именно это и происходило с 1945 по 1959 год; прилив демократии обрушился на Латинскую Америку и смел нескольких диктаторов, пришедших к власти в 1930-е годы. Демократизировались Перу, Сальвадор, Гондурас, Гватемала, Куба, Венесуэла, а также две региональные державы – Бразилия и Аргентина. В 1950-е годы на смену ему пришел авторитарный отлив, и диктатуры вернулись в такие страны, как Перу, Венесуэла и Куба, но даже в этом случае демократизация продлилась почти пять лет, до 1959 года, когда Кубинская революция вновь легитимировала вооруженные действия как метод завоевания власти.

Дело в том, что после 1945 года лидерам военных переворотов пришлось отказаться от самых отвратительных черт фашизма – легитимации насилия, запугивания и использования войск – и принять правила демократической игры. Да, всякий раз, когда Перон оказывался в затруднительном положении, он не стеснялся поощрять убийства противников. Но его новый политический проект, перонизм, по существу был демократическим – в этом и заключалась его суть, его блеск и ужас: он больше не предполагал ни уничтожения врага, ни эстетизации насилия, ни запугивания масс. Совсем наоборот: Перон стремился очаровать народ, хотел, чтобы его любили, а не боялись: эдакий Кришнамурти плюс Родольфо Валентино. И это ему, несомненно, удалось, потому что каждый раз, выставляя свою кандидатуру на выборах, он побеждал со значительным перевесом. Он все еще был авторитарным военным с претензиями гения-спасителя, но его методы полностью изменились. Из ударной группы перонизм превратился в электоральную машину. Он вышел на улицы, чтобы убедить избирателей, что его лидер – единственный представитель национальных интересов и что голосовать за оппозицию значит голосовать за врага-янки. Перонизм начал делить общество на две части – настоящих и фальшивых аргентинцев – и заявлять, что первая группа состоит из маргиналов и бедняков. Правый ариэлист становился ариэлистом левым, или, по крайней мере, так казалось; Перон искал поддержку уже не у военной элиты, а у народных масс. Он понял, что главную роль в голосовании играет очарованный электорат и что для поддержания его числа необходимо интегрировать в политику новые слои общества. Сначала рабочих через профсоюзы, затем женщин, которым он предоставил право голоса, и, наконец, детей, будущих избирателей, для которых он разработал полностью перонизированные досуг и образовательную программу. Те, кто раньше не имел политического представительства, теперь будут представлены перонизмом, и они, их голоса, приведут вождя к власти.

Оказавшись в Каса-Росада, он начал разрушать. Теперь речь шла не о том, чтобы уничтожить демократию снаружи, танками и бомбами, как это делали путчисты, а о том, чтобы сделать это изнутри, разъедая институты и лишая демократию содержания. Именно это и изобрел Перон, именно это он завещал миру: такой взлом демократии, который позволит националистическим и антидемократическим лидерам использовать трюк харизмы для победы на выборах, а затем всеми уловками и легальными методами подчинить себе другие ветви власти.

Эта задача требовала комбинированной атаки на двух флангах – политическом и культурном. Политика позволила Перону в ходе образцово честных выборов захватить президентское кресло и обе палаты Конгресса. Вне его контроля оставалась только одна ветвь власти, судебная, но в 1947 году он нашел выход из положения. Перон избавился от четырех из пяти членов Верховного суда юстиции и генерального прокурора, заменив их верными выразителями его интересов, на основании 45-й статьи Конституции, провозглашавшей недобросовестное исполнение обязанностей основанием для снятия судьи с должности. В качестве доказательства этой «недобросовестной» работы он использовал самый циничный повод. Он обвинил судей в том, что те де-факто признали правительства 1930 и 1943 годов, членом которых был он сам. В этой герилье, которую популизм вел внутри институтов, в ход против врага шло все, что угодно.

Когда Конгресс и судьи оказались у него в кармане, Перон предпринял более смелые шаги. В 1949 году он созвал Учредительное собрание, чтобы заменить