Началась новая эра сильной власти, которую не удовлетворяла Конституция 1891 года и тем более могущество Конгресса. Старый либерализм, вдохновивший его революцию, Жетулиу Варгас заменил идеологией, которая не была до конца оформлена и подвергалась бесчисленным вариациям, но очевидной чертой ее был авторитарный национализм. Он признавал это в своем «Послании к Национальному конгрессу» 1933 года. Революция, по его словам, «не имела ни руководящих принципов, ни четко сформулированных идеологических постулатов». Задача состояла не в том, чтобы выполнить программу какой-то партии, а в том, чтобы дать возможность «выразить саму нацию»[207]. Что это могло значить? Да все что угодно. То же самое уже говорилось о Мексиканской революции: будто бы то была встреча Мексики с самой собой, в конечном счете оправдывавшая централизацию власти и создание структур контроля, ослабляющих регионы. Варгас заменил губернаторов каждого штата «интервентами» – новой бюрократией, связанной не с традиционными олигархиями, а с революцией 1930 года: эти посты заняли лейтенанты Колонны Престеса. Одновременно, чтобы централизовать власть, Варгас создал Министерство образования и здравоохранения и Министерство труда, промышленности и торговли. Во главе первого он поставил симпатизировавшего авторитаризму и фашизму интеллектуала Франсиску Кампоса, задачей которого было отнять контроль над образованием у региональной элиты.

Это наступление на могущественный Сан-Паулу заставило Паулистскую республиканскую партию – партию Тарсивалда и почти всего авангарда – и Демократическую партию – партию Марио де Андраде – объединиться в Паулистский единый фронт и потребовать возвращения к Конституции 1891 года и предоставления автономии Сан-Паулу. В 1932 году его вооруженное выступление спровоцировало еще одну гражданскую войну, в которой участвовали такие авангардисты, как Флавио де Карвалью и Гильерме де Алмейда. Оба сражались в рядах конституционалистов, а Марио де Андраде поддерживал их на газетных полосах. Более двух тысяч человек погибли напрасно, потому что ни эта, ни последующие попытки не привели к отстранению Жетулиу Варгаса от власти. Новому каудильо суждено было оставаться на посту президента пятнадцать лет подряд – достаточно времени, чтобы реализовать свой самый амбициозный проект: промышленную и культурную модернизацию Бразилии. Неоценимую помощь в этом ему окажет юрист Густаво Капанема, который сменит Кампоса во главе Министерства образования и сумеет убедить почти всех авангардных художников и поэтов, как космополитов, так и националистов, продолжить поиски национальной идентичности в государственных учреждениях.

На сцену выходит Перон

В год, когда погиб Хосе Марти, родился Хуан Доминго Перон – еще один латиноамериканский миф, хотя и кардинально другой. Если Марти, выходец из литературной среды, считал, что способен участвовать в военных действиях, то Перон, выходец из армии, полагал, что обладает достаточным художественным гением, чтобы вершить судьбы своей страны. В действительности они были похожи только в своих различиях: утопизм первого привел к его преждевременной смерти; утопизм второго привел к тому, что часть населения Аргентины стала жить в иной плоскости, отличной от реальности, в вымысле, подобном вымыслу Борхеса, но без грамма поэзии.

Перон появился на сцене после военного переворота Урибуру в 1930 году. Поначалу он держался в тени. Единственное, чего он добился с приходом к власти военных, – это повышения в Высшей военной школе, где он преподавал. Его повысили от адъюнкт-профессора до титулярного – должность эта, далекая от командования и действий, больше походила на наказание. Но не все так, как кажется. На занятиях Перон получил знания о военных стратегиях; позже, когда он вышел на политическую арену, этот предмет очень ему пригодился. Для него, как и для многих военных, политика была способом не остановить или предотвратить войну, а продолжить ее по другим каналам, с другими стратегиями. Если тогда Перон этого еще не знал, то в 1939 году, отправившись в Италию Муссолини в качестве помощника военного атташе при посольстве и пройдя подготовку в альпийских частях – тех самых, куда во время Первой мировой войны записывались футуристы Маринетти, – он смог убедиться в этом лично.

Этот опыт сильнейшим образом повлиял на него. Перон был очарован Муссолини и тем, как тому удалось объединить, мобилизовать и организовать итальянский народ. Он разделял его антикоммунизм и понимал значение профсоюзов для укрепления фашистского государства. Позднее он скажет, что политическая власть – это искусство, а настоящий лидер – художник, но все это он понял, наблюдая за массовыми зрелищами, которые возвеличивали итальянского дуче. В те десять лет, когда он играл ведущую роль в аргентинской политике, с 1945 по 1955 год, Перон сам организовывал подобные мероприятия, эффектное участие в которых его жены Эвиты придавало латиноамериканской политике сентиментальный и фантасмагоричный оттенок. Если политическое лидерство действительно было искусством, то в руках Перона оно превратилось в типично латиноамериканское: публичную постановку радионовеллы, в которой добрый и трудолюбивый народ противостоит извращенным врагам – империализму и антипатриотизму – при помощи двух покровителей, единосущных аргентинскому народу.

Умение Перона влиять на других проявилось в месяцы, предшествовавшие очередному перевороту 1943 года, в результате которого военные вновь взяли власть в свои руки. На этот раз все было совсем по-другому. Перон был ключевой фигурой; он сам руководил действиями армейских заговорщиков, Группы объединенных офицеров (GOU), которая после свержения президента Рамона Кастильо должна была стать новой аристократией и занять высшие государственные посты. Ему даже выпало сделать то же, что сделал Лугонес в 1930 году, – подготовить революционную прокламацию, оправдывающую переворот. Затем он ушел в тень, занявшись менее публичными делами в Военном министерстве и в Национальном департаменте труда, позднее преобразованном в Секретариат труда и социального обеспечения.

Но именно на этом, на первый взгляд скромном посту Перон нашел золото, которое не смог бы получить, если бы ему досталось место в высших эшелонах власти. В отличие от других участников переворота Перона интересовала народная, национал-социалистическая составляющая фашизма. Он увидел ее в Италии; там он понял, что такое политика XX века, каково в ней значение пролетариата. Марксизм пропагандировал классовую борьбу, катаклизм, предотвратить который можно было, только переманив рабочего, трудящегося и интегрировав его в государственный проект. Именно этим и занимался Перон на новой должности, добросовестно улучшая условия жизни рабочих и подключая их к процессу национального строительства. То же самое пытался сделать в Бразилии Плиниу Салгаду, интегрализм которого стремился избежать конфронтации между рабочими, производственной системой и государством. Нация не станет великой, если будет тратить силы на внутренние конфликты, и, чтобы избежать их, фашизм изобрел корпоративные теории и модели, направленные на гармонизацию интересов социальных агентов. Речь шла о вопросе духовной экономии, способе подавить междоусобные распри и направить народ на общее дело, которое способствовало бы развитию Аргентины и ее латиноамериканской экспансии.

Уже в 1943 году Перон полностью понял, что хочет делать как политический лидер. 2 декабря, писал Джозеф А. Пейдж, он выступил по радио с речью, в которой изложил свою позицию по рабочему вопросу. Если социальные проблемы вызваны