между США и Латинской Америкой начиналась другая эпоха; начиналась, так сказать, дипломатия наших сукиных сынов, как выразился Франклин Делано Рузвельт, рассуждая о Сомосе: марионеток, занимавших президентский пост для поддержания республиканского фарса, а на практике подчинявшихся указам империи.

И вот в феврале 1934 года, когда Сандино вел переговоры о возвращении к гражданской жизни, Сомоса при участии посла США Артура Блисса Лейна устроил засаду и убил его. Два года и четыре месяца спустя бывший студент факультета менеджмента нанес удар по своему дяде и захватил власть в Никарагуа. Янки не пришлось вмешиваться еще много лет: они оставили после себя деспота, который, подобно Батисте на Кубе или Трухильо в Доминиканской Республике, был готов делать все, что ему прикажут.

Ариэль снова проигрывал Калибану, и не только в Никарагуа, но и в Мексике. В 1929 году Хосе Васконселос пережил аналогичное предательство, которое, несомненно, полностью изменило его путь – а возможно, и путь Мексики, – сделав его врагом демократии, либерализма и превратив его космический и дружелюбный универсализм в расовую антиутопию худшего образца. Это случилось после того, как религиозный фанатик убил Альваро Обрегона и были назначены новые выборы. Васконселос был интеллектуалом, который объединил страну с помощью самого амбициозного из когда-либо существовавших образовательного и культурного проекта. Он баллотировался как кандидат от PNA (Антиреэлекционистской партии), а его соперником был генерал Паскуаль Ортис Рубио из недавно созданной Национально-революционной партии, зародыша PRI, во главе с генералом Плутарко Элиасом Кальесом. Казалось очевидным, что Васконселос с его авторитетом победит любого другого кандидата, а значит, именно его идеи, наследующие либерализм Мадеро, поведут революцию по пути демократии. Но тогда посол янки Дуайт Морроу одобрил скандальную аферу, которая разрушила амбиции Васконселоса, и мессия космической расы, веривший в разделение властей и сменяемость правительства, едва не сошел с ума от негодования. Он не взялся за оружие, хотя и испытывал такое искушение; однако со страниц журнала «Анторча» начал новый крестовый поход, гораздо более яростный, чем предыдущие, разжигая ненависть к янки. Космическая любовь уступила место параноидальной защите того, что он называл «моральными и материальными интересами латиноамериканских рас Нового Света»[189]. Васконселос вплотную подошел к новому образу Америки, в котором континент выступал уже не местоположением Универсополиса, а полем сражения. Когда на геополитической шахматной доске появился новый игрок, третья сила, отчаянно и эффективно боровшаяся с британцами и их саксонским либерализмом, Васконселос без колебаний возложил на нее свои надежды. «Учитель Америки» снова начал мечтать; впрочем, на самом деле его мечта оказалась кошмаром, потому что этой третьей силой был германский нацизм.

Причина, по которой Васконселос хотел, чтобы Латинская Америка заняла сторону Гитлера, в то время казалась ему логичной: в отличие от всех президентов янки нацистский лидер не проявлял ненависти к латиноамериканцам и не имел колониальных аппетитов на нашем континенте. Напротив, Гитлер ненавидел евреев и саксов – тех самых врагов, вынуждавших забывать собственные обычаи, – а также коммунистов и меркантилистов, которых боялась и латиноамериканская фашистская традиция, основанная Лугонесом. Эту идею отстаивали Доктор Атль и Васконселос – два великих пропагандиста мексиканского авангарда. Латинская Америка должна была воспользоваться возможностью и встать против тех, кто в XIX веке украл у Мексики огромную территорию, а теперь, в XX веке, колонизировал Карибский регион. Почему же латиноамериканцы не вступили в союз с нацистами против саксов, когда в Латинской Америке шла ожесточенная борьба с либерализмом, а итальянский фашизм завоевывал все больше сторонников среди новых лидеров континента? Чтобы узнать это, нам придется дождаться второй части этой книги.

Движение авангарда в Никарагуа и фашизм Сомосы

О!

Чего мне стоило это сделать!

Хосе Коронель Уртечо, «Шедевр»

Анастасио Сомоса убил образцового латиноамериканского героя, воплощение Ариэля и всех модернистских устремлений, Аугусто Сесара Сандино, и, что самое неприятное, это не вызвало по отношению к нему отторжения со стороны никарагуанских авангардистов. В Никарагуа сложился странный парадокс: самые смелые обновленцы центральноамериканской поэзии, веселые и молодые, решительно трансгрессивные, способные высмеять Рубена Дарио и порвать с модернизмом и академиями, одновременно с этим были упорными националистами, ультракатоликами, испанистами, монархистами и реакционерами. Смешение этих элементов было столь же интересным, сколь и странным. Если в поэзию они привносили юмор и дадаистскую игру, то в общественной жизни защищали порядок традиционных и националистических ценностей. Они ненавидели буржуазию и прагматизм либералов и консерваторов, но понимали, что им, как наследникам патрицианских семей Гранады, суждено стать новой элитой и управлять страной. Они были такими же антиянки, как и ариэлисты, но не республиканцами, а скорее монархистами, согласно их идеологическим ориентирам из «Французского действия». Они были сандинистами и поддерживали вооруженную борьбу, изгнавшую янки-захватчика, но когда дошло до дела, они увидели не в Сандино, а именно в Сомосе истинного никарагуанского каудильо. Короче говоря, они были «Новыми» и высмеивали модернизм, но в то же время тосковали по очень старым вещам, таким как колониальный порядок. Они были такими же реакционерами, как Лугонес и Плиниу Салгаду, но поэзия их была праздником новаций и оригинальных искрометных нот. В общем, то был самый настоящий оксюморон: реакционный авангард.

Первым симптомом смены поколений в никарагуанской поэзии стала статья Хосе Коронеля Уртечо «Ода Рубену Дарио», опубликованная в 1927 году в никарагуанской ежедневной газете. Молодой поэт только что приехал из Сан-Франциско. Там, под влиянием англосаксонской поэзии – еще одно любопытное противоречие, – он написал это стихотворение, в котором десакрализовал «неизбежного соотечественника». «Ода Рубену Дарио» была одновременно признанием в любви и бестактной насмешкой. Коронель Уртечо заявил, что «был непочтителен к лебедям»; он высмеивал музыкальность мастера и его культурные иностранные ориентиры – «Как разводить кентавров, / ты учил скотоводов пампы»[190]. Этот юмор отцеубийцы освобождал его от унаследованного от Дарио огромного груза и открывал новые возможности для поэзии.

В том же году Коронель Уртечо познакомился с Луисом Альберто Кабралесом, еще одним поэтом, вернувшимся в Никарагуа после пребывания во Франции, где он учился на стипендию от Консервативной партии. Кабралес был наслышан об авангарде и познакомился с националистической и реакционной идеологией Шарля Морраса. Он привнес новые идеи – одни свежие, другие довольно пыльные, – которые были созвучны тревогам и чаяниям Коронеля Уртечо. Вдвоем, при участии группы, объединившейся вокруг приложения «Ринкон де ла Вангуардиа» и страницы «Вангуардиа» в ежедневной газете «Коррео», – Пабло Антонио Куадры, Хоакина Пасоса, Маноло Куадры, карикатуриста Хоакина Савалы Уртечо и Октавио Рочи, – они создали Движение авангардистов Гранады.

За исключением Кабралеса, все они родились на берегах озера Косиболька и учились в одной иезуитской школе – колехио[191] «Центроамерика». То ли в католической школе, то ли в консервативных семьях они усвоили глубокие религиозные чувства и горячий патриотизм. Кроме