давайте разбираться в этой захватывающей истории по порядку. Обещаю кровь, деспотизм, а также много творчества и фантазмов. Секс и прочее оставим на третью часть.

Аргентинская революция Хосе Феликса Урибуру

Час меча, объявленный Лугонесом в 1924 году, наступил наконец в 1930-м. Как сказал Томас Элой Мартинес, поэт был первым гражданским лицом, которое заставило армию понять, что она может и должна стать компасом для родины. Своей ностальгией по гаучо он создал национального героя, своими воззваниями обратился к армии, а своими патриотическими речами сделал реалистичной власть военных. По этому пути пошел Хосе Феликс Урибуру, возглавивший группу военных, которые 6 сентября того же года свергли Иполито Иригойена.

Они называли это революцией, и Лугонес занялся доказательством их правоты, написав скандальный триумфальный отчет, настолько радикальный и фашистский, что даже сами военные воззвали к умеренности и в итоге его осудили. Это был первый признак того, что великий национальный поэт напрасно пожертвовал своим авторитетом и своими трудами. В должности кормчего от идеологии, о которой он фантазировал, ему было отказано, а взамен он получил довольно скудное вознаграждение, столь же разочаровывавшее, как и те жалкие посты, которые выделили авангардным поэтам Никарагуа, поддержавшим переворот Сомосы: скромную должность преподавателя. Но похоже, не это, а любовные страдания заставили Лугонеса свести счеты с жизнью восемь лет спустя. Поэта нашли в Тигре, пригороде Буэнос-Айреса, с предсмертной запиской, неоконченной статьей, следами яда и половиной бутылки виски. Как сказал Борхес, после него в книгах остались все его метафоры, а в правительстве – военные. Тем самым он показал, что поэтический гений может сосуществовать с самыми худшими политическими интуициями.

Правда, в этом сумрачном становлении национализма гаучо Лугонес был не единственным действующим лицом. Патриотическая Лига Аргентины комбинировала национализм с насилием с 1919 года, и ее влияние достигло Национального военного колехио, где новое поколение военных, в том числе и будущего президента Хуана Доминго Перона, обучал лидер Лиги Мануэль Карлес. Писатели Рикардо Рохас и Мануэль Гальвес также внесли важный вклад в развитие националистической идеологии, и даже Борхес в 1926–1930 годах пережил период сильной аргентинской ностальгии. В этот список следует включить и интеллектуалов, которые на протяжении 1920–1930-х годов участвовали в создании многочисленных националистических или откровенно фашистских изданий тех лет: «Нуэва република», «Кларинада», «Крисоль», «Чоке», «Бандера Архентина», «Памперо»[203]… В некоторых из них национализм смешивался с католицизмом, порождая клерикально-фашистский дискурс, самым резким образом оправдывавший применение насилия. Средством против развращающего врага – атеистов, иммигрантов, евреев, либералов и левых активистов – националисты объявляли профилактическое насилие. «Урибурол, – заявляли они, – отлично подходит для уничтожения анархистов, демократиков и марксистишек. Самое надежное средство с едким запахом пороха и мгновенным действием»[204]. Уничтожение врага, оправдываемое и поощряемое самими членами церкви, приобрело характер сакрального действа. Хуан Карулья говорил о священной войне против левых; журнал «Набат» пропагандировал в качестве инструмента очищения электрическую пикану – садистское изобретение Поло, одного из сыновей Лугонеса; а священник, жуткий Хулио Мейнвьель, заявил, что «если не применять фашистское насилие, то народы быстро скатятся в хаос коммунизма»[205]. Сам Урибуру эстетизировал смерть, чтобы побуждать молодых людей отдавать жизнь за родину: «Прекрасно пасть в расцвете молодости, улыбаясь жизни без страха перед будущим. Непорочны души детей, которые уходят в лоно Божье, зная, что их возвышенная жертва позволит Родине без помех продолжать свой путь к великим судьбам»[206].

Все эти похвалы насилию и смерти были выражением варварства, ставшего популярным в Европе и Латинской Америке. Как мы увидели, они не обрушились на народы, как катаклизм или иностранное вторжение. Токи насильственной революции растекались по культурным каналам. Модернисты 1910 года с призывами избавить континент от хаоса и анархии обращались к теллурическим божествам, а авангардисты 1920-го – к интернационалистическим и националистическим революционным силам. Варварство было вторичным и, возможно, незапланированным следствием интеллектуального шума и страсти к восстановлению и очищению. На это намекнул Роберто Арльт в своем романе 1929 года «Семь безумцев», и это подтвердил Роберто Боланьо шестьдесят лет спустя: безжалостные и деструктивные культурные игры могут материализоваться в актах жестокости. Поэты-нацисты, которых чилиец изобразил в своих романах, были лишь бледным отражением поэтов-фашистов, бродивших по XX веку; конечно, он это знал: чем цивилизованнее поэт, тем сильнее он очарован варварством. Эсекиель Мартинес Эстрада тоже поставил этот диагноз в своем национальном исследовании, эссе 1933 года «Рентгенография пампы»: варварство и цивилизация стали двумя сторонами одной медали. Книга не пришла на смену копью-такуаре, как надеялся Сармьенто; книга и такуара отныне вынуждены были сосуществовать, а самыми яростными пропагандистами насилия в Латинской Америке стали образованные и грамотные: учителя, священники, поэты, интеллектуалы. Например, сын Лугонеса.

Революция Жетулиу Варгаса

В Бразилии в 1920-е годы тоже происходило много перемен, и не только в поэтических кружках или мастерских художников, но и в казармах. Пока в чудесном 1922 году происходил взрыв паулистского авангарда, в средних слоях армии назревало восстание против олигархии Сан-Паулу и Минас-Жерайса. Это было то, что станет известно как тенентизм или Колонна Престеса – движение офицеров-националистов, прокатившееся по стране в 1925–1927 годах и пытавшееся подорвать давний пакт «кофе с молоком», заключенный в Старой республике. Он был назван так потому, что скреплял союз между кофейным и скотоводческим штатами; союз между олигархиями, гарантировавший правящим слоям Сан-Паулу и Минас-Жерайса политический контроль над страной. Согласно этому пакту, на посту президента за каждым выходцем из Сан-Паулу должен был следовать уроженец Минас-Жерайса, и так до скончания времен.

Однако в 1929 году президент Вашингтон Луис нарушил этот договор и вместо того, чтобы ожидаемым образом назначить представителя Минас-Жерайса, избрал преемником паулиста Жулиу Престеса. Эта трещина в игре альянсов позволила возникнуть новой политической коалиции, которую поддержали политики из Минас-Жерайса, Параибы и Риу-Гранди-ду-Сул, – Либеральному альянсу, который выдвинул кандидатом в президенты губернатора Риу-Гранди-ду-Сул Жетулиу Варгаса, а кандидатом в вице-президенты – Жуана Песоа. Сценарий был новым и неопределенным, выборы не обошлись без подозрений в фальсификациях, но факт остается фактом: Престес вышел победителем, по крайней мере, так заявили официальные власти, а Варгас признал поражение. Но затем произошло нечто неожиданное: в июле 1930 года союзник Престеса дважды выстрелил в Жуана Песоа и убил его. Убийство, что вполне логично, вызвало огромный кризис, который начался с того, что Либеральный альянс перестал быть политическим движением и превратился в революционное во главе с Жетулиу Варгасом; продолжился же он тем, что новый каудильо на манер Франсиско Мадеро призвал к восстанию с точной датой и временем: в пять часов дня 3 октября 1930 года. Назревала новая латиноамериканская революция. Но на этот раз, в отличие от Мексики, все решилось быстро и без конфронтации. Месяц спустя Жетулиу Варгас, оперевшись на поддержку народа и всех революционно настроенных лейтенантов, кроме самого левого и влиятельного среди них, Луиса Карлоса Престеса, стал