правда это или нет, именно в этот день, 17 октября 1945 года, родился перонизм – миф о перонизме. С этого дня Перон перестал быть простым военным и стал новым флейтистом-крысоловом, оратором, который знал, что сказать, чтобы мобилизовать массы. Ему больше не нужны были ни армия, ни мощь винтовок. Ему хватило двух лет, чтобы создать нерушимый союз с рабочими, и теперь мощь этого союза заставила его врагов вывести его из тюрьмы на балкон Каса-Росада, чтобы уговорить разойтись собравшийся народ. В тот день Аргентина изменилась: она стала страной, которая и по сей день живет с этой судьбой, этой страстью и этой обреченной на непредвиденные хамелеоновские мутации политической опухолью, которая зовется перонизмом.

Перон отбил пролетариат у коммунистов, которые с тех пор, оказавшись в самом темном углу аргентинской политики, стали раздувать свою ненависть к полковнику. Рабочие не были марксистами, они были перонистами. Но что, черт возьми, это значило? Профессор военной истории изобрел мутный коктейль, в котором без каких-либо конфликтов могли существовать идея и ее противоположность. Как идеологический продукт, перонизм был кристаллизацией сильных националистических чувств и бесконечного вопроса о национальном «я», которые захватывали аргентинских художников 1920–1930-х годов; а также идей ариэлистов, консерваторов и фашистов, выступавших за вертикальную власть просвещенной и патриотичной аристократии; американизма и антиимпериализма, которые заставляли симпатизировать германскому нацизму или латиноамериканскому единству; и обещаний социальной справедливости и обновления общественного договора, выдвинутых левыми течениями ариэлизма. Вся Латинская Америка ненавидела янки, всюду бурлила жажда самобытности; шел поиск собственной формы правления, собственных лидеров. Перон понял, что может использовать эти устремления, то тут, то там, подмигивая то националистам, требовавшим социального, справедливого и оберегающего государства, то националистам, жаждавшим чувства власти и величия Аргентины, защищенной от угрозы марксизма. Он добился впечатляющих результатов. С 1945 года символом аргентинского и, в некоторой степени, латиноамериканского антиимпериализма был уже не Родо. Им стал Перон.

Много лет спустя сальвадорский поэт Роке Дальтон написал стихотворение, которое в тот исторический момент подошло бы Аргентине. Его спорное название – и я назвал его спорным, потому что эти слова и вчера, и сегодня должны быть написаны на государственных гербах всех латиноамериканских стран, – «Совет, не нужный нигде в мире, кроме Сальвадора…»: «Никогда не забывайте, / что наименьшие фашисты / среди фашистов / тоже являются / фашистами»[215].

Авторитаризм «Нового государства» Варгаса

И вот мы снова в Бразилии. Жетулиу Варгас победил конституционалистскую революцию, поднятую паулистами в 1932 году, и три года управлял страной при новой Конституции, которая была принята в 1934 году и легитимировала его мандат демократическими средствами, но теперь начал чувствовать уязвимость перед социальным давлением и усилением левых сил. Тогда в его руки попал странный текст под названием «План Коэна», в котором рассказывается о мнимом заговоре коммунистов с целью захвата власти. Этот текст – фальшивка, и Варгас с военными это знали; его написал не коммунист, а соратник Варгаса, интегралист Олимпиу Муран Филью; они знали и об этом, но все равно слили его в прессу. Эта фальшивая новость, куда более мощная, чем те, которыми пользовался Дональд Трамп, позволила Варгасу оправдать новый переворот, который отменил демократическую Конституцию 1934 года и положил начало «Новому государству». Варгас заявил, что документ 1934 года устарел: он создал институты, но не защитил их от потенциальных врагов. Напротив, он ослабил государственную власть, сделал так, что у нее не осталось сил, чтобы сдерживать угрозы нового общества – общества, в котором массы обладают огромной силой. Современные государства должны укрепиться и защититься, вооружиться особыми полномочиями. Франсиско Кампос, автор новой Конституции, в 1940 году объяснил это так: «Авторитарные государства не являются произвольным творением небольшого числа людей: напротив, они возникают из самого присутствия масс»[216]. Кампос не скрывал авторитарного характера правительства, которое он помог создать. Он гордился тем, что связал авторитаризм с основными чертами бразильской идентичности. «Будучи авторитарным по определению и по содержанию, – говорил он, – „Новое государство“ не противоречит бразильскому национальному характеру, поскольку добавляет силу к закону, порядок – к справедливости, власть – к гуманности. Самое важное в его реализации – не то, что видят глаза, а то, что чувствует сердце: с „Новым государством“ Бразилия впервые испытала ощущение верности единству, что позволило без сопротивления и насилия заменить политику государства политикой нации»[217]. Кампос был, возможно, меньшим пошляком, чем Урибуру, но не меньшим авторитарием и фашистом.

Корпоративистская и авторитарная Конституция укрепила «Новое государство» как раз тогда, когда США превращались в главного врага мирового фашизма. Эту маленькую историческую ловушку Жетулиу предугадать не смог. Возможно, раньше это не имело значения, но после нападения на Перл-Харбор в 1941 году США поняли, что демократические государства на континенте можно пересчитать по пальцам одной руки, что на протяжении XX века либерализм делегитимировался и усиливались местные идентичности и что такие важные страны, как Аргентина и Бразилия, теперь находятся в руках околофашистских антиянкистских диктаторов. К югу от Рио-Браво их ненавидели миллионы, начиная с мексиканцев, самый известный интеллектуал которых, Хосе Васконселос, мечтал увидеть, как танки Гитлера заедут в Белый дом. Возможно, США и держали под контролем ультраправых диктаторов, которыми засеяли страны Карибского бассейна и Центральной Америки, но аргентинские военные, включая Перона, а также Варгас, были персонажами другого сорта. Все они создали правительства, более близкие фашистскому корпоративному государству, чем американской демократии, и естественным образом склонялись на сторону Италии и Германии, а не союзников. Чтобы заставить их подчиниться и не дать сбыться фантазиям Доктора Атля, янки пришлось проделать большую дипломатическую работу. В случае Варгаса США предложили профинансировать Национальную металлургическую компанию – только так удалось заставить правительство, набитое сторонниками фашистов, включая военного министра Гаспара Дутру и вышеупомянутого Кампоса, который клеймил демократию как реакционную идеологию XIX века и хвалил гитлеровскую власть над массами, объявить войну странам оси и даже отправить войска в Италию. Но этот шаг, который казался прагматичным и даже отвечавшим национальным интересам, в итоге поставил Варгаса в тупик.

Отметим иронию: пока бразильские солдаты сражались в Европе за демократию, в самой Бразилии царила диктатура и действовала фашистская Конституция. Давление со стороны янки завело Варгаса в лабиринт; противоречие было настолько очевидным и тошнотворным, что вскоре привело к протестам. В 1943 году оппозиция выступила с Manifesto dos Mineiros – документом, подписанным интеллектуальной элитой штата Минас-Жерайс, где без обиняков заявлялось очевидное: «Если мы сражались вместе с союзниками против фашизма, чтобы восстановить свободу и демократию для всех народов, то, конечно, не будет преувеличением требовать таких же прав и гарантий для себя»[218]. Несомненно, это вполне логично.

У Варгаса не оставалось иного выбора, кроме как назначить на декабрь 1945 года выборы. Открывшееся пространство свободы позволило литераторам организовать Первый