«Никто из тех, кто участвовал в революции, не соответствовал своим идеалам», – заявлял историк. Хорошо умея разрушать прошлое, они весьма неуклюже строили будущее. Институционализированная революция позаботилась о том, чтобы увековечить свои ошибки, задрапировав их национальным флагом. И единственным способом сохранить эту несовершенную систему была полная монополизация власти. Это достигалось путем запугивания прессы, чтобы она не реализовывала свободу слова; саботажа и угроз оппозиционерам из Партии национального действия; кооптации интеллектуалов и художников через посольства, государственные посты, университетские должности и членство в комиссиях; путем разрешения левой Народной партии Ломбардо Толедано, но только до тех пор, пока она не станет препятствием для парового катка PRI; путем корпоративизации государства, интеграции крестьянских и рабочих профсоюзов и приведения их в соответствие с интересами правительства; путем магической игры с зеркалами: отождествляя PRI с правительством, правительство – с государством, государство – с нацией, а нацию – с народом, чтобы выставлять любую критику статус-кво нападками на мексиканский народ. Пусть даже революция сохраняла левую риторику, на практике она уже не отличалась от того, что делали консерваторы. Сегодня национализм мог носить фольклорную, народную и освободительную маску левых, а завтра – авторитарную и корпоративистскую маску правых. В действительности же эта риторика была не более чем алиби нового правящего класса, который Алеман привел к власти, чтобы делать все, что ему заблагорассудится. Как и перонизм, приизм сумел соединить в себе правый и левый лики ариэлизма.

В то же время, и в этом заключалась исключительность Мексики, приизм сохранял широкое пространство экономической, культурной, религиозной и социальной свободы. Риторика его правителей, насколько бы левой она ни казалась, подразумевала не верность СССР или Коммунистическому Интернационалу, а национализм; власть не была тоталитарной и не занималась политическим террором. Профсоюзы помазались елеем патриотизма, заменив в лозунгах любой намек на классовую борьбу словами об «освобождении Мексики»[222], а самая значительная группа философов 1940–1950-х годов, гиперионы[223], подкрепляла идею национального «я» экзистенциалистскими изысканиями. Один из них, Эмилио Уранга, говорил, что мексиканцы воплощают в себе определенные установки – например, апатию, конформизм и отчаяние, – и с этими пороками необходимо бороться, чтобы сделать Мексику великой. Этот дискурс подходил PRI Мигеля Алемана, которая не только присвоила себе концепцию национальности, но и взяла на вооружение идеи десаррольизма – экономической модернизации. Гиперионы легитимировали свой проект как новую фазу революции, во время которой мексиканизм мог отбросить требования крестьян или рабочих, чтобы бороться с ленью и праздностью и поощрять труд и эффективность. От состояния слаборазвитости, в котором мексиканцы дремали, вечно позволяя спасать их другим, они должны были перейти к творческой самодостаточности, локомотивом которой должна была стать PRI. Таким образом, пока Косио Вильегас критиковал то, во что превратились Мексиканская революция и власть в стране, гиперионы обеспечивали философскую поддержку гегемонии государства и онтологическое обоснование десаррольистскому национализму новой партии революции. Нет необходимости объяснять, какой голос имел больший вес в Мексике середины века: PRI непрерывно правила еще пятьдесят лет, приспосабливая свою националистическую риторику к любой исторической ситуации.

Христос или Перон?

К 1947 году Перон уже прочно обосновался в Каса-Росада, и ему оставалось лишь воплотить в жизнь главные идеи, в первую очередь замысел об экономической независимости. Он взялся за работу: выплатил внешний долг, приобрел телефонные и газовые компании, железные дороги и торговый флот. По словам историка Роберто Кортеса Конде, «правительство купило символы экономической независимости и наполнилось националистической риторикой; эта цена отрицательно сказалась на прогрессе страны»[224]. Ведь когда Перон оказался в Каса-Росада, Аргентина переживала изобилие, а два года спустя экономика начала подавать признаки истощения. Предприятия стали давать приют сторонникам правительства, вместо того чтобы заниматься эффективным производством. Повышение зарплат стимулировало внутреннее потребление, но ослабило экспорт, и у Перона закончились доллары. Высокие зарплаты препятствовали иностранным инвестициям. Экспортировать было нечего, а астрономические социальные расходы внутри страны вышли из-под контроля. «Я скорее отрублю себе руки, чем подпишу что-либо, что будет значить заем для моей страны», – заявил Перон 1 мая 1947 года[225]. Через три года Аргентина получила 125 миллионов долларов из банков ненавистных янки.

Но ни экономические проблемы, ни сильное сопротивление как среди военных, так и среди гражданских не помешали Перону переизбраться с еще большим количеством голосов в 1952 году. Он победил честно и справедливо, если не считать того, что средства массовой информации игнорировали его оппонентов, а военизированные группировки не давали им проводить политические митинги. Правда, Перон также получил несколько болезненных ударов. Неудачные попытки переворота показали, что гарнизон Кампо-де-Майо все еще неспокоен. Однако, несмотря на это, начался второй срок правления Перона; теперь у него было достаточно возможностей для того, чтобы продолжать делать все, что ему заблагорассудится, за исключением того, что теперь ему приходилось делать это в одиночку. Эвита успела увидеть, как ее любимый вождь второй раз вступает в должность президента, прежде чем ее доконала раковая опухоль.

Перон приказал забальзамировать тело жены и мечтал о безумных памятниках, которые сохранят ее образ, но верность его продлилась недолго. Пока Аргентина страдала от последствий расточительности его первого правительства, Перон превратил загородную резиденцию Кинта-де-Оливос в своего рода спортивный клуб для девочек-подростков. Одной из них, Нелли Ривас, хватило смелости называть его «папочкой» – в результате она стала его новой пассией. Девочке было четырнадцать лет. И хотя вступление в отношения с несовершеннолетней – верх растления – вряд ли можно назвать прогрессивным актом, верно и то, что Перон отстаивал социальные идеи, противоречившие некоторым догмам церкви и ультраправого крыла правительства Урибе. Он выступал за легализацию разводов, декриминализацию проституции, секуляризацию образования, предоставление незаконнорожденным детям всех прав и включение женщин в социальную и экономическую жизнь страны. Он пришел к этим идеям не сразу, ведь в 1945 году Перон, как и Муссолини в 1922-м, заключил союз с церковью. Столкновение произошло позже, в 1954-м, когда стало ясно, что перонизм начинает превращаться в светскую религию и конкурировать с церковью за души аргентинцев. Перон хотел быть единственным ориентиром, единственным голосом родины, единственным, кто может объяснять, что значит быть аргентинцем. «Государство, – говорил он, – должно объяснить каждому человеку, что значит думать как аргентинец»[226]. Он и его хустисиалистское вероучение[227] были воплощением государства; следовательно, именно он, а не церковь, должен был иметь абсолютный контроль над образовательными, культурными и социальными ресурсами, формирующими мышление и шкалу ценностей. Перонизм и церковь не могли ужиться в одной Аргентине, и Перон хотел показать это, запретив религиозное образование. Теперь речь шла не о мирской борьбе с послом янки, а о космической и духовной – с церковью. Чью сторону займет аргентинское общество