в их душе, и моя кровь будет ценой их выкупа. […] Я отдал им свою жизнь. Теперь я предлагаю им свою смерть. У меня нет никаких сомнений. Я безмятежно делаю первый шаг по дороге в вечность и ухожу из жизни, чтобы войти в историю»[230]. Подписав прощальное послание, он приставил ствол пистолета к груди, направил его к сердцу и выстрелил. Погиб Варгас, но не популизм, который затих в ожидании нового каудильо, способного завоевать пыл масс. Они с Пероном пришли в политику как корпоративисты и сторонники фашизма, но в итоге оказались окружены народными массами и приблизились к левым. Игра с зеркалами скрывала их истинную природу, которую они сохраняли всегда: природу авторитарных националистов. В их мечтах об освобождении и модернизации народ был их мускулами, их защитой, их вдохновением, их творением. Да, они его любили, но они его использовали. При диктатуре – чтобы не дать своим врагам прийти к власти; при демократии – как лестницу к конституционным институтам; в обоих случаях – чтобы ратифицировать свою прямую связь с сущностью нации и на долгие, слишком долгие годы забаррикадироваться во властных дворцах.

II

Культурный проект перонизма: культ личности

Начиная с 1930 года один и тот же феномен прокатился по Аргентине, Бразилии и Мексике, а затем и по всему континенту: пришедшие к власти каудильо проявляли большой – возможно, даже слишком большой – интерес к культуре. И не случайно. Большинство из них были участниками революций, переворотов или радикальных политических перемен; они пришли к власти, чтобы похоронить либерализм, вдохновленные им конституции и легитимированные им экономические пакты между традиционными олигархиями – пережитки XIX века – под новыми национальными проектами. Перемены такого масштаба требовали от интеллектуалов написания новых конституций, от художников – придания нации символического облика и легитимации новых лидеров при помощи пропаганды или великих произведений. С 1900 по 1930 год творцы сочинили разные версии того, что же такое Латинская Америка. Теперь задача каудильо состояла в том, чтобы убедить их продолжить это дело внутри государственных институтов, работая на них и продвигая ту версию национальности, которая лучше всего соответствовала их политическому курсу или личным интересам. Результаты такого сотрудничества между политиками и художниками были различны. В Мексике оно помогло создать национально-народный нарратив, в Бразилии – пропагандировать утопию модернизации, а в Аргентине – обострить мелодраму и персоналистский эгоцентрический бред перонизма: латиноамериканским творцам пришлось пойти по этим трем очень разным, неравным в художественном отношении путям.

Целью задуманного Пероном популистского проекта было возведение на престол лидера, отца отечества, но у него была ахиллесова пята: он зависел от электората. Лидер должен был убедить людей голосовать за него и поддерживать все его решения независимо от степени их продуманности или произвольности. Это было отнюдь не просто, ведь с 1946 года Аргентина жила уже не при диктатуре, а при демократии. Общество нельзя было принудить, его нужно было убедить. Или, еще лучше, его нужно было сделать верным какому-то делу, что было далеко не просто. Для этого необходимо было колонизировать умы аргентинцев, повлиять на их шкалу ценностей, вкусы, чувства, устремления. Истинный гений Перона заключался в том, что он понял: для того чтобы сохраниться во времени, популистская демократия должна запечатлеть свои лозунги в сердцах избирателей, а лозунги соперников сделать невидимыми. Как этого можно добиться? В какой-то мере это пытались сделать авангардисты – они создавали нового человека с новыми ценностями. Разница в том, что они делали это на периферии, не имея ни денег, ни институциональной власти, которой обладал Перон. У него было много ресурсов, и он мог использовать их, чтобы захватить общественную сферу, где обсуждаются мнения и ценности, формируются идеи и мировоззрения; Перон мог захватить всю культуру и все пространства гражданского участия, чтобы создать новую атмосферу, в которой вместо кислорода будет перонизм.

Именно такую задачу поставило новое правительство: начать контролировать все пространства, где люди обучались, получали информацию и общались друг с другом. Это значило захватить и перонизировать все средства массовой информации, заполнить университеты профессорами-перонистами и превратить популярную культуру в еще одно средство возвеличивания лидера на манер святых или кинозвезд. Художественные выставки и книги должны были превозносить Эву и Перона. Спортивные клубы, молодежные ассоциации и другие места собраний должны были иметь перонистскую ориентацию и заставлять людей чувствовать, что они вступают на территорию перонизма.

Кооптация всех секторов культуры была громкой и эффективной, и доказательством этому служит тот факт, что единственный латиноамериканский политический миф, который жив и по сей день, обладает огромной силой и вдохновляет политических пиратов по всему миру – это не кастризм или приизм, а перонизм. Реальные персонажи умирают и забываются, а вымышленные становятся бессмертными. Именно это и сделала популярная культура: из реальных Перон и Эвита превратились в персонажей теленовеллы.

Сотрудничество между Пероном и культурой началось в 1945 году. Сильвия Меркадо вспоминала, что в тот год писатель Леопольдо Маречаль написал сценарии для радиокомпании Перона, а очаровательная поэтесса Бланка Лус Брум, поучаствовавшая в авангардах всего континента сначала в качестве коммунистки, а затем – фашистки, придумала самый влиятельный предвыборный лозунг каудильо: «Брейден или Перон». Брум создала этот знаменитый слоган, воспользовавшись антиперонистским прозелитизмом посла янки; этот поистине гениальный ход сводил на нет кандидата оппозиции и переформулировал избирательную дилемму в выражениях, которые не оставляли сомнений ни у одного латиноамериканца. Независимо от того, кто именно представлял креолов в предвыборной гонке, он в любом случае был лучше, чем вредоносное влияние гринго. И Перон победил, набрав более 50 % голосов.

Но это было только начало. Придя к власти, Перон по совету Рауля Апольда скупил все радиостанции в стране, а вскоре после этого начал делать то же самое с газетами. Под коммерческой ширмой компании ALEA, S. A. он монополизировал печатную прессу. Независимость сохранили только три СМИ: «Насьон», «Кларин» и «Пренса», – и только последняя противостояла шантажу и нормированию бумаги, пока в конце концов Перон не экспроприировал и ее. Помимо контроля над информацией, популисты нацелились на образовательные учреждения. Университет и все государственные должности были очищены от оппонентов. Хорошо известен исторический анекдот: Борхес лишился должности в библиотеке имени Мигеля Кане, а в качестве компенсации был назначен инспектором по птицеводству. Школьные учебники тоже оказались пропитаны перонистской доктриной. Учась писать, дети перестали выводить заезженную фразу «Мама меня любит» – с 1953 года они стали писать «Эва меня любит»[231]. В учебниках встречались и фразы вроде «Все любят Перона»[232]. В старшей школе обязательным текстом стала книга Эвы Дуарте «Смысл моей жизни». Кроме того, перонизм проник в сферу досуга: парк «Детский город» был полон перонистских отсылок.

Пресса, радио, университет,