либеральную Конституцию 1853 года на другую, соответствовавшую новым популистским временам. Очевидно, что полковник создавал школу, и его примеру должны были последовать правые и левые популисты по всему континенту. Ведь целью всех начинающих популистов, а перечислять их можно долго, является то, к чему стремился Перон в случае с Учредительным собранием: статья, даже статейка, № 7, та самая, которая запрещала переизбрание президента. Без этого препятствия полковнику достаточно было и дальше побеждать на выборах, чтобы вечно оставаться у власти.

Учредительное собрание перонизировало Конституцию таким образом, чтобы преобразования в стране оказались всеобъемлющими и появился новый режим. Лозунги полковника – социальная справедливость, экономическая независимость и национальный суверенитет – стали руководящими принципами нового текста; иными словами, философия лидера соединилась с правовой основой отечества. Понятия «Родина» и «перонизм» стали синонимами, так что антиперонизм стал неотличим от антипатриотизма. Кроме того, была усилена исполнительная власть. Защищались права трудящихся (за исключением забастовок, которые были объявлены вне закона), национализировались недра, а государство получило право вмешиваться в экономику. Теперь Перон мог делать все, что ему заблагорассудится, и поэтому он вложил огромные средства в улучшение условий жизни трудящихся и мифологизацию своего образа. В достижении этой задачи решающую роль сыграла Эвита, социальная работа которой, ставшая эквивалентом культурной деятельности Васконселоса, оставила о себе неизгладимую память. Она стала символом совести и сентиментальности страны, которая без колебаний сделала ее своей любимой святой.

Парадоксы Мексиканской революции

В отличие от Колумбии, где ни один президент за всю историю страны не объявлял себя атеистом, в послереволюционной Мексике признать себя верующим значило отказаться от любых надежд на президентство. Первым это сделал Мануэль Авила Камачо, преемник Ласаро Карденаса, и не только потому, что он действительно верил в бога, но и потому, что его приоритетом было объединение нации и примирение революционного правительства с католической церковью. В начале 1940-х годов синархизм стал политическим феноменом, который не мог игнорировать никто.

С 1939 года, чтобы запугать революционные власти, это движение организовывало марши в Морелии, Леоне, Керетаро, Гуанахуато и Гвадалахаре. Испанизированный и до мозга костей антиянкистский национализм, ультракатолический, консервативный, привязанный к колониальному наследию, фашистским и фалангистским протоколам, столкнулся с национализмом другого сорта, в данном случае атеистическим, революционным, прогрессивным и индихенистским. И все это в условиях взрывоопасной международной обстановки – Второй мировой войны. США еще не вступили в войну, но это не мешало правительству Рузвельта давить на остальные страны Америки, и особенно на Мексику, с тем чтобы они разорвали отношения со странами оси. В разгар этой политической игры Авила Камачо был вынужден вести переговоры с синархистами и привязывать их к своей программе национального единства. Чтобы нейтрализовать их радикальный антиянкизм, он позволил им основать в Нижней Калифорнии колонию и предоставил им политический статус, который его преемник, Мигель Алеман, не замедлил отнять.

Вторая мировая война стала для Мексики огромным вызовом. Автоматическим рефлексом почти любого мексиканца – как и любого латиноамериканца – было спонтанное неприятие США. Но на противоположной стороне были Гитлер и фашизм – идеология, с которой Ласаро Карденас боролся наиболее ожесточенно. Именно этот факт, помимо дипломатического давления, стал определяющим в решении Авилы Камачо: Мексика выступила на стороне янки и союзников и столкнулась с огромным внутренним сопротивлением. Самая популярная пресса конца 1930-х – начала 1940-х годов, казалось, была на стороне немцев. Хосе Пахес Льерго, основатель журналов «Ой», «Маньяна», «Сьемпре» и «Ротофото»[219], был поклонником Гитлера и Муссолини, а одной из его любимых мишеней был лидер мексиканских левых националистов Висенте Ломбардо Толедано. К этому следует добавить влияние пронацистских наставлений Васконселоса и Доктора Атля в журнале «Тимон», а также безумный текст «Что такое революция», в котором утопист космического пути рисовал футуристическое и антиутопическое видение советизированной Мексики под властью президента с ацтекским именем и еврейской фамилией, молившегося уже не в соборе, а в синагоге. Синархизм также выступал против союза с янки, а консервативная Партия национального действия, возникшая в конце правления Карденаса и связанная с церковью и франкизмом, проявила некоторую уклончивость. Несмотря на это, Авила Камачо пошел на разрыв отношений с осью. Вскоре после этого немцы потопили два мексиканских корабля. Как и у Бразилии, у Мексики не было другого выбора, кроме как официально вступить во Вторую мировую войну. Авила Камачо не отправил войска в Европу, как Жетулиу Варгас, но послал авиационную эскадрилью на Филиппины и острова Тихого океана. Впервые с 1898 года США перестали быть внешним врагом Мексики и Латинской Америки. Медленно, с большой неохотой континент связывал свои экономические интересы и политическую судьбу с северной державой.

Но, в отличие от Бразилии и Аргентины, в Мексике смены системы не произошло. В 1946 году Авила Камачо передал власть Мигелю Алеману, и они вместе преобразовали Партию Мексиканской революции в Институционно-революционную партию (PRI). Латинская Америка переживала настоящее землетрясение: демократии сменялись диктатурами, популизм приходил на смену республиканству, – а особая форма мексиканского авторитаризма оставалась невредимой. Ничего не менялось, и наиболее критически настроенные интеллектуалы это заметили. Историк Даниэль Косио Вильегас показал это, написав эссе «Кризис Мексики», в котором неутешительно оценил Мексиканскую революцию. Кризис, охвативший страну в то время, по его мнению, был вызван главным образом одной причиной: цели этого исторического процесса были исчерпаны. Более того, «сам термин „революция“ уже лишился смысла»[220]. Создание политической системы, при которой ни один президент не мог сохранить кресло пожизненно, привело не к электоральной демократии, а к чему-то новому: своего рода монархии, которая давала президенту абсолютную власть, без какой-либо оппозиции в Конгрессе или прессе, а также позволяла ему осуществлять всевозможное давление и фальсификации, чтобы гарантировать победу преемника – собственноручно выбранного им дофина.

Результаты этого завоевания были неоднозначны, как и ответ на требования крестьян и рабочих. Многие из них были удовлетворены, условия жизни трудящихся улучшились, но в обмен на это городские и сельские рабочие были объединены в корпорации, призванные защищать интересы национального единства. На практике эта мера воспроизвела пороки жетулизма и перонизма: профсоюзы создавались для защиты интересов правительства, а не рабочих. Что касается национализма, другого достижения революции, то очевидно, что педагогическая и художественная деятельность, которую пропагандировал Васконселос, породила любовь к своей стране. Впервые после обретения независимости латиноамериканская страна признала свое индейское прошлое и начала гордиться метисацией. По словам Косио Вильегаса, мексиканский национализм был «настолько здоровым, насколько может быть здоровым национализм»[221]. Да, он был антиимпериалистическим, но не ксенофобским, он был открыт для изгнанников со всего мира. Однако этот национализм, обещавший улучшить условия жизни самых обездоленных, породил такой уровень коррупции, показной роскоши и безнаказанности, который подрывал моральную легитимность революции. Люди уже не помнили, за какие цели изначально боролись, они видели лишь