противоречиями между рабочими, работодателями и государством, то решением будет создание нерушимого союза между этими тремя сторонами. Единство не только облегчает социальные конфликты, но и укрепляет нацию в борьбе против ее настоящих врагов, которых Перон называл «скрытыми силами беспорядка в области международной политики»[208], а были это не кто иные, как международный коммунизм и его местные эмиссары. Перон хотел не только отвоевать объединения и профсоюзы у коммунистов и анархистов, но и превратить их в основу государства. Он уже намечал собственную версию корпоративизма – такой системы, которая делала бы его арбитром во всех конфликтах и гарантом единства и гармонии. «Мы стремимся упразднить классовую борьбу, заменив ее справедливым соглашением между рабочими и работодателями под защитой справедливости, исходящей от государства», – заявил он 1 мая 1944 года[209]. В действительности эта система кооптировала[210] профсоюзных лидеров, вынуждала рабочих вступать в профсоюзы и запугивала работодателей, выступавших против правительства. Профсоюзы получили широкие полномочия, но не для того, чтобы защищать рабочих от злоупотреблений государства или буржуазии, а чтобы защищать от любой угрозы Перона.

В качестве министра труда полковник следил за тем, чтобы все рабочие были объединены в профсоюзы и чтобы новые профсоюзы создавались под его именем, руководством и опекой. Уже в 1943 году его называли «первым рабочим Аргентины», а в 1944-м он считался гарантом благосостояния и справедливого воздаяния за труды рабочему классу. В обмен на все проведенные им реформы, которые объективно улучшили условия их жизни, Перон просил рабочих помнить только одно: все это им дал он. Судьба аргентинских рабочих зависела от его политической судьбы.

С этого момента подъем Перона было не остановить. В 1944 году он воспользовался стихийным бедствием – землетрясением в Сан-Хуане, – чтобы начать кампанию национального единения вокруг его жертв. Внешний враг или внутренняя трагедия – любая из этих причин могла сплотить аргентинцев вокруг него. Полковник, появлявшийся в компании самых популярных актеров того времени, включая Либертад Ламарке и Сильвану Рот, стал известен на всю страну. Первым своим выходом в публичную сферу он был обязан харизме кинозвезд, и, хотя трудно сказать, думал ли он уже тогда о культурном и политическом проекте, который в конечном итоге был назван популизмом, кажется очевидным, что контакт с актрисами показал ему, какие чары популярность накладывает на массы. Знаменитости завоевывали народную любовь спонтанно, без особых усилий; это ничем не отличалось от того, чего так жаждал Перон. «Я хочу властвовать не над людьми, а над их сердцами, потому что мое сердце бьется в унисон с сердцем каждого бедняка, которого я понимаю и люблю превыше всего»[211], – сказал он 17 октября 1946 года.

Что значило для него «властвовать над сердцами»? Не командовать, не приказывать, не навязывать, а убеждать людей делать то, чего он хочет. Проблема в том, что для этого нужно было обладать обаянием популярных звезд. Роберто Арльт уже в книге «Семь безумцев» предвидел появление лидеров с такими качествами, эту смесь Кришнамурти и Родольфо Валентино, вождя, способного соблазнить электорат духовными целями и харизмой сценического актера, – как раз то, что Перон пытался сделать с помощью Эвы Дуарте. Эвита, актриса радиомелодрам, в которых она играла мадам Помпадур, мадам Чан Кайши, Лолу Монтес, Аспасию Милетскую и Энкарнасьон Эскурра, жен и любовниц великих политических лидеров, тоже участвовала в кампании солидарности с Сан-Хуаном. Именно там ее встретил Перон, и именно там они полюбили друг друга, ведь полковник, мечтавший стать президентом Аргентины, и актриса, которую называли первой леди радио, были созданы друг для друга. В вымысле и фантазиях они уже играли те роли, которые впоследствии с непревзойденным успехом сыграли в реальности. Они словно узнали друг в друге свою судьбу, и именно поэтому впредь они не расставались.

Мексика: конец каудильизма и институционализация революционеров

В отличие от Аргентины, Бразилии и некоторых других стран континента в Мексике наступление 1930-х годов не открыло путь к установлению правой диктатуры. Совсем наоборот. Ружья, гремевшие с 1910 года, наконец замолчали, и на смену бесконечной череде восстаний и бунтов пришло стабильное правительство. Случилось чудо: кульминацией Мексиканской революции стала Война кристерос[212], начатая церковью и крестьянами-католиками, которые противились атеизму революционных каудильо и «краснорубашечников» Томаса Гарридо Канабаля. Эта новая волна насилия закончилась в 1929 году, но оставила после себя одну важную жертву: Альваро Обрегона, последнего каудильо, способного навязать свою власть всей стране. Его гибель дала начало огромному политическому кризису, который вполне мог стать причиной нового витка насилия, если бы не умелые действия Плутарко Элиаса Кальеса.

Зная, что у него нет того дара лидерства, который был у погибшего, Кальес превратил порок в добродетель. Смерть Обрегона он использовал для того, чтобы перейти от старой каудильистской системы к новому этапу, на котором власть будет сконцентрирована в институциях. Если в Бразилии в 1930-е годы институционализировался художественный авангард и революционеры как слева, так и справа пошли работать на государство, то в Мексике в новые политические институты вошли революционные каудильо. Годы полевых командиров закончились, началась новая эра подчинения законам. Мексика, заявил Кальес 2 сентября 1928 года, когда еще не истлел труп Обрегона, должна была «из категории народа при правительстве каудильо перейти к более высокому и более уважаемому, более продуктивному, более мирному и более цивилизованному положению народа, институтов и законов»[213]. Для этого ему нужно было усмирить воинственные аппетиты, и самым разумным решением, которое он смог придумать, было создание политической организации – Национально-революционной партии (НРП), – и объединение в ней всех бойцов, переживших резню 1920-х годов.

НРП, возникшая в начале 1929 года, провозгласила себя хранителем и гарантом революционных стремлений и чаяний. Конечно, определить, что это были за чаяния и стремления, было непросто, ведь революционеры шли на войну по тысяче разных причин, со всеми возможными идеологиями и целями, которые теперь должны были оказаться под одним и тем же институциональным козырьком. Общие принципы нужно было изобрести или, скорее, дистиллировать: устранить надуманные цели и персоналии, оставив только максимы, которые могли служить оправданием для прошлого и достойным проектом для будущего. Это был важнейший шаг в истории Мексики: каудильо перестал быть главным героем общественной жизни, им стала НРП – единственная партия, которая отныне могла нести революционные знамена: запрет президентских перевыборов, аграрная реформа, светское образование, трудовые права для крестьян и пролетариев, суверенитет и самоопределение народов.

И конечно же, фальсификация выборов. Эта максима, не являвшаяся частью официального дискурса, была основополагающей, едва ли не самой важной, поскольку от нее зависела бесперебойная работа механизма, созданного лидером партии. На первых же выборах, в которых участвовала НРП, Элиас Кальес взял на себя обязанность навязать народу своего фаворита – помешав при этом