Однако в поэзии Гильена 1930-х годов эта чувственность отошла на второй план. В книге WestIndies, Ltd., опубликованной в 1934 году, в тот самый год, когда была отменена поправка Платта и полковник армии Фульхенсио Батиста начал репрессии против коммунистов (с которыми стал сближаться Гильен), говорится о расизме и колониальном давлении. Праздник кончался и на Кубе. Теперь в стихах Гильена были голод; негры, ластящиеся к янки; подачки, бюрократия и безропотность; кабаре, забитые проститутками, туристами и наркотиками; компании и тресты. Негристская поэзия стала поэзией социальной: от блаженства она перешла к критике, от чувственности – к обвинению, от черных ритмов – к красным лозунгам. Подобно колумбийцу Видалесу или бразильцу Освалду де Андраде, Гильен перешел от чувственного и игривого авангарда к коммунистическому прозелитизму.

Это не значит, что кубинский авангард оказался задавлен идеологией – по крайней мере, не полностью. Алехо Карпентьер, получивший известность благодаря «Журналу достижений», сумел придать черной поэзии и афро-карибской тематике новое измерение. Он тоже писал негристскую литературу, прежде всего стихи, а также роман «Экуэ Ямба-О!», который он начал в 1927 году, сидя в тюрьме при Мачадо, и закончил шесть лет спустя в Париже. Карпентьер попал во французскую столицу самым случайным образом, почти чудом, которое будет иметь решающее значение для него и для всей латиноамериканской литературы. В 1928 году поэт Робер Деснос отправился в Гавану, чтобы принять участие в VII конгрессе латинской прессы, а через шестнадцать дней, подружившись с Карпентьером, он разработал отчаянный план, чтобы помочь кубинцу бежать от диктатуры Мачадо. Когда пришло время отправляться в обратный путь, Деснос явился на корабль, заявив, что потерял паспорт. На самом деле он отдал его Карпентьеру, чтобы тот первым пробрался на корабль и ждал его, спрятавшись в каюте. Деснос, сюрреалист до мозга костей, вероятно, был очень убедителен, потому что уловка сработала и Карпентьер попал в Париж. И не просто в Париж. Деснос ввел его в самый желанный для любого латиноамериканского художника круг – круг Андре Бретона и сюрреалистов, авангарда, который уже несколько лет невероятно увлекался вселенной верований и символов культур Черной Африки. Сюрреалисты были одержимы желанием понять истоки цивилизации; они изучали этнологию и антропологию, искали те магические, сакральные и мифические элементы, которые были изгнаны из западной жизни, но тем не менее обладали огромной силой, способной мобилизовать общество и породить великие революции. Короче говоря, им нужен был чистый огонь фантазии, не укрощенный цивилизацией, та неистовая способность к воображению, с которой дикарь или ребенок преломляет реальность и лепит ее по своему желанию.

Не будем забывать: это был сюрреализм, попытка вернуться к истокам жизни, к детству или первобытному времени, вернуть то, что утратили взрослые и цивилизованные люди. Для этого сюрреалисты устраивали всевозможные эксперименты и игры – гипноз, автоматизмы, случайные прогулки, – за которыми Карпентьер наблюдал с интересом, но сдержанностью. Ведь все, что сюрреалисты пытались вызвать с помощью несчастных салонных трюков, естественным образом присутствовало в повседневной жизни Карибов. То магическое, иррациональное, несочетаемое, что гуру сюрреализма так старательно высасывал из сознания друзей, спонтанно возникало из здравого смысла его соотечественников. Во Франции сюрреализм был фарсом, а в Америке – неотъемлемой частью жизни. Там мифическое, религиозное и сверхъестественное было и остается движущей силой великих революций и преобразований. Как писал Карпентьер в «Экуэ Ямба-О!», латиноамериканцы «сберегли возвышенную мудрость признавать существование вещей, в существование которых верят»[183]. Нет разницы между мифом и реальностью, между призраком и живым, между иррациональной верой и фактическими данными. Карибская реальность – сочетание всех этих элементов. Дух мертвого имеет гораздо больше значения, чем речи живого. Карибы – волшебный мир, потому что люди там верят в волшебство.

Это откровение стало решающим для Карпентьера; оно позволило ему перейти от миноризма и негризма к сюрреализму, а от сюрреализма – к реально-чудесному новому способу работать с совокупностью американского опыта, объединив в одной плоскости мир фактов и субъективную веру, события и мифы, камни и сны. Если Неруде сюрреализм помог проникнуть в герметический мир желаний и тревог, а «Современникам» – изобрести сновидческие миры метафизических мук, то для Карпентьера он сыграл важнейшую роль в поиске ключа к универсализации американской литературы. Ведь этот союз реального и ирреального делал видимым опыт не только чернокожих, но и индейцев, гаучо, метисов, крестьян – любой человеческий опыт. В то время как негризм, креолизм или индихенизм вращались вокруг конкретного персонажа, его характера, его ценностей, его бед, американизация сюрреализма позволила выразить особенность континента, который был в равной степени реальностью и фантазией. Благодаря этому открытию литература начала преодолевать регионализм и становиться по-настоящему континентальной. То, что метисация Тарсилы ду Амарал или конструктивный универсализм Торреса Гарсиа сделали в пластических искусствах, смешение фантастического и субъективного с реальностью и историей сделает в литературе.

Ариэль лицом к лицу с Калибаном: первая и эфемерная победа над империализмом в Никарагуа

Я люблю справедливость и ради нее иду на жертву. Материальные сокровища не имеют надо мной власти; сокровища, которыми я жажду обладать, духовные.

Аугусто Сесар Сандино, «Письмо Фройлану Турсиосу»

Хотя колониальные аппетиты США наиболее ярко проявились именно на Кубе, первая антиимпериалистическая борьба в Латинской Америке развернулась не на острове минористов, а в Никарагуа. И что любопытно, возглавил ее не поэт или интеллектуал, а крестьянин, родившийся в 1895 году, тогда же, когда погиб Марти, в тропической деревушке под названием Никиноомо: Аугусто Сесар Сандино. Это не значит, что антиимпериалистическое восстание было спонтанным явлением, которое питалось только яростью и не имело идей. Вовсе нет. За этим бунтом стояла идеология, которая с 1900 года побуждала латиноамериканцев останавливать экспансию саксов, – ариэлизм, а также различные спиритизмы и теософии, посеянные в Центральной Америке всевозможными масонскими сектами и группами иллюминатов. Сандино, внебрачный сын землевладельца и сборщицы кофе, усвоил это наследие и сумел систематизировать свои интуиции и недовольство, воплотив их в идеи и конкретные действия. Он был единственным ариэлистом, отбросившим риторику и взявшимся за оружие. Если враг – это янки, а янки оккупировал земли латиноамериканцев, то единственным логичным и приемлемым действием будет направить все силы на то, чтобы защитить родину и изгнать его.

Сандино пришел к этим выводам в результате наполненного событиями жизненного пути, который начался в 1920 году, когда ему пришлось бежать из Никарагуа, после того как в ссоре он ранил человека. Он побывал в Гондурасе, Гватемале, Тампико и Веракрусе, успев за это время поработать на сахарном заводе, в «Юнайтед фрут компани» и одной нефтяной компании. В Мексике он познакомился с анархо-синдикалистскими идеями и воочию увидел развитие революционного процесса. Кроме того, в этих странствиях в его