правительствам легитимировать себя и продлевать свое существование при помощи действенного алиби революции и любви к народу.

Когда «Современники» начинали критиковать национализм и писать свои мечтательные ночные стихи, женщина по имени Кармен Мондрагон, которая позже стала известна как Науи Олин, уже много лет придумывала и оттачивала, платя за это свою цену, столь же свободное и вызывающее отношение к жизни. С самого раннего возраста она проявляла анархические порывы и неумеренную страсть. «Я – негасимое пожирающее само себя пламя»[162], – написала она, когда ей едва исполнилось десять лет, тем самым предсказав свою дальнейшую жизнь. Несмотря на то что она выросла в мужественной и националистической атмосфере Мексиканской революции, была дочерью одного из генералов, развязавших Трагическую неделю[163], и возлюбленной самого буйного из каудильо от культуры, Доктора Атля, никто не мешал ей проявлять радикальную индивидуальность. Доктор Атль влюбился в нее и забрал к себе в монастырь Ла-Мерсед, где они возглавили общину художников и гастрономических гедонистов, а их интимная жизнь стала предметом сплетен и скандалов, ведь письма, в которых они ссорились и мирились, писались не в тайных записках, а на стенах монастыря. Будучи почти прирожденной поэтессой, Науи также стала художницей, и художницей независимой, работы которой ничем не обязаны ни Атлю, ни другим художникам и фотографам, для которых она позировала. Да, Науи Олин была ослепительно красива и полностью отдавала себе в этом отчет. «Я знаю, что красотой превосхожу всех красавиц, которых ты можешь найти, – писала она Атлю. – Ты потрясен красотой моего тела – блеском моих глаз – ритмом моей походки – золотом моих волос – зноем соития со мной, – и никакая другая красота не сможет отнять тебя у меня»[164]. Из-за нарциссизма она сосредоточила все поэтическое и пластическое творчество на себе, на своем теле, на своих страстях, на своей любви. С полным бесстыдством она делала то же, что и «Современники»: забывала тему революции и требования, навязанные националистическим и консервативным окружением.

Ее революция была индивидуалистическим и эротическим воплем, разрушившим условности и социальные табу. Самый яркий и радикальный способ, с помощью которого она добилась этого, заключался в том, что она стала сырьем для своих работ, сделала свое тело, свою наготу и чувственность центральной темой своего творчества. Науи Олин позировала без одежды фотографу Антонио Гардуньо, чего не делал ни один другой художник того времени и что уже само по себе было трансгрессией. Но главное заключалось не в самом акте наготы, а в смене ролей: указания давал не фотограф, а она. Гардуньо оказался на месте случайно, как репортер, фиксирующий событие или перформанс, и поэтому художником была она, а не он. Эта работа – нечто большее, чем просто изображение: это сама Науи, послание, которое она передавала, трансгрессивный акт, который Гардуньо документировал. Поэтому именно она пригласила гостей на фотографическую выставку, состоявшуюся 20 сентября 1927 года. Лишь много лет спустя для таких художниц, как Ханна Уилки, Кароли Шниманн или Марта Рослер, стало нормой объявлять своими портреты, даже провокационные обнаженные изображения, которые они не делали сами, но идея или концепция которых принадлежала им. Науи Олин, возможно, была первой, кто это сделал.

Это было доказательством ее полной независимости. Науи не была обязана ни своей семье, ни Атлю, ни обществу, ни тем более Мексике или революции – только своему принципу свободы. Если «Современники» стали культурной силой, противостоявшей национализму и мачизму, то же самое можно сказать и о Науи. Ей не надо было заниматься прозелитизмом. Ее жизненный радикализм был декларацией принципов, ходячим манифестом. Как сказала биограф художницы Адриана Мальвидо, с ней родился «современный способ быть женщиной, женщиной на свободе, со всеми вытекающими отсюда последствиями: скандалами, противоречиями и общественным порицанием»[165]. Следует добавить, что этот способ быть женщиной был легитимирован только много десятилетий спустя.

Карибский футуризм и националистический авангард Пуэрто-Рико

эта твоя риволюция

скажу

я тибе

ведет лишь к агрессии

на нашей земле

древних таино

сперва европа

где человекоубийство

потом

соединенные штаты (а ниоткуда не из ада)

убиение изначального склада человека в себе

и подавление в нас понимания себя.

Клементе Сото Велес, «Стихотворение аманды»

Все началось в Карибском бассейне, как и предполагал Марти за несколько лет до начала самоубийственной авантюры, которая дала начало этой истории. После победы США в Испано-американской войне весь регион оказался под опекой новой державы с имперскими аппетитами. Пуэрто-Рико сразу стало колонией, а Куба после нескольких лет оккупации в 1902 году восстановила независимость, но под шантажом поправки Платта – приложения к Конституции, которое разрешало США вмешиваться в политическую жизнь острова. Гаити был оккупирован с 1915 по 1934 год, Доминиканская Республика – с 1916-го по 1924-й. Куба вновь была оккупирована в 1906–1909 годах, а Колумбия почувствовала на себе когти США в 1903 году, когда с помощью янки независимости от нее добилась Панама. В Никарагуа, также из-за споров, связанных с гипотетическим каналом, морские пехотинцы в 1909 году свергли президента Хосе Сантоса Селайю. Это свержение стало прелюдией к длительной и жестокой оккупации, господствовавшей над страной с 1912 по 1933 год и спровоцировавшей первую революцию против янки в Латинской Америке.

Карибские страны и их континентальное продолжение, Центральная Америка, оказались во власти прихотей и интересов новой империи. Это не демагогия или фигура речи. Новые отношения между США и этим уголком Латинской Америки вряд ли можно описать какими-либо другими словами. Здесь царило подчинение, доминирование одних над другими, в котором политический контроль над территорией сопутствовал экономическим интересам. За первые три десятилетия XX века морские пехотинцы США вводились и выводились из Гондураса по меньшей мере семь раз, когда беспорядки угрожали банановой индустрии. В Гватемале они совершили интервенцию в 1920 году, когда деспот Мануэль Эстрада Кабрера, закрепившись в своей загородной резиденции вместе с Хосе Сантосом Чокано, приказал бомбардировать Сьюдад-де-Гватемала, чтобы остановить наступление собиравшихся свергнуть его унионистов. В карибской части Колумбии влияние янки проявилось в декабре 1928 года, когда забастовка рабочих «Юнайтед фрут компани» была подавлена пулеметными очередями.

Если и был в мире регион, где могли прижиться антисаксонский ариэлизм и всевозможные авангардные эксперименты, призванные разжечь ненависть к США и любовь к родине, смесь футуризма и американизма, экспериментальной поэзии и политического действия, то это был именно он. Подобно слабой Италии 1909 года, страны Карибского бассейна взывали к мощи машины и к национальному самосознанию, чтобы победить ужасного захватчика – или, по крайней мере, противостоять ему. Попытки поэтического обновления, такие как вышеупомянутый ведринизм или антиянкистская и пуэрто-риканистская софистика Луиса Льоренса Торреса, были предприняты очень рано. Карибская поэзия принялась срочно укреплять