взглянула в открытую тетрадь, где четким каллиграфическим почерком были записи «1 — 3 этаж, 1 б-й, 2 сопр.».

Выходя из лифта, вместо спокойной больничный обстановки они увидели настоящую битву. В небольшом холле, разделяющем два отделения, несколько женщин, зажав в углу мужчину лет семидесяти, били его по щекам, сопровождая побои криками о том, что в чужой туалет ходить нельзя, а писать в нем на пол — тем более. Группа поддержки мужчины, состоявшая из двух старушек и одного не очень бравого пенсионера, вяло пытались защитить своего товарища. Выбежавшая из лифта санитарка принялась разнимать дерущихся, но сначала внимания на неё никто не обратил: несмотря на звание слабого пола, женщины имели явный перевес.

Наконец, санитарка разогнала бойцовский клуб и повела Надю с Сенькой дальше.

— Третий день такое, — объяснила она. — В терапии один туалет забит, прочистить не могут, вот больные и начали ходить в гинекологию. А бабы в штыки — не ходите в наш сортир, не ваша территория. Вот они и собираются в кучки, чтобы отбиться. Дурдом, что сказать. Но туалет сегодня прочистят, обещали уже.

***

Сенька отправил Надю домой. Посмотрев, как она пытается устроиться поудобнее на стуле у его кровати, он возмутился:

— Нечего тебе здесь делать. Отдохни, ты же хуже меня выглядишь, хоть поспи в человеческих условиях. До туалета я и сам доберусь как-нибудь. Всё хорошо уже, Надюша. Всё хорошо, правда. Завтра зайдёшь.

Надя пыталась сопротивляться, больше для порядка, но понимала, что отдохнуть ей все-таки надо.

Она вышла из больницы и потихонечку побрела к дому. Надя просто наслаждалась тем, что всё сделано как надо. Как и должно был. Никого не подвела. Ни Сеню, ни себя. Теперь... да не хотелось даже думать, что теперь. Главное, что плохое позади.

Подходя к подъезду, она услышала голос Груни. Алексеевна сидела, нахохлившись, среди членов редколлегии устного средства массовой информации и, похоже, уже успешно втерлась в доверие к местным бабулям. По крайней мере, внимание ей было обеспечено и ее монолог никто не перебивал.

— Глянь, Агриппина, идет племянница твоя, — заметив Надю, сказала одна из соседок. — Недолго сидеть пришлось.

***

— Давно ждешь? — спросила Надя, пока они поднимались по лестнице.

— Так сегодня только приехала, — прокряхтела Груня сзади. — Я ж в Петушки ездила. А вы сами-то куда подевались? Женщины говорят, не было ни тебя, ни Сени.

— Сеня в больнице лежит, — устало ответила Надя, пытаясь выудить ключ из сумочки, который зацепился за подкладку пружинным кольцом и теперь ей пришлось прилагать усилия, чтобы не порвать сумочку. — Воспаление легких. На неотложке увезли.

— Да ты что? — воскликнула Груня. — Вот беда же... — и она всхлипнула.

— Уже всё нормально, считай, вылечили, — Надя наконец-то достала ключ и открыла дверь. — Заходи.

— Да что хоть было? — продолжила причитать Алексеевна, закрывая за собой дверь. — Никто толком ничего не знает, спасибо, сосед-летчик сказал, что вроде на скорой повезли... А я же ни сном, ни духом...

И тут Надя прямо физически почувствовала, как из нее куда-то исчез стержень, державший ее всё это время. Она прямо в прихожей осела на пол и зарыдала:

— Грунечка, любимая, да он же чуть не помер там, в этой больнице! Ты не представляешь, что это было, я же сидела и смотрела, как из него жизнь вытекает, Груня, Груня... Я же без него остаться совсем могла, ты знаешь хоть, любимая моя? Он же чуть не ушел там от меня! И я же сделать ничего не могла! Как же так, за что мне такое? Ведь я же только нашла его! И он там лежал и умирал, Грунечка! Да я ж ему всё бы отдала... Люблю его, Грунечка!

Алексеевна, всхлипывая, прижала к себе Надю, сев рядом с ней на пол, вытирала ей и себе слезы каким-то платочком. Неизвестно сколько они так просидели, то успокаиваясь, то вновь начиная рыдать.

— Ну всё, поплакали? — сказала Груня. — Хватит слезы лить. Хорошо, что он жив. Я поесть приготовлю что-нибудь, а ты сходи, помойся, переоденься. Давай, Надюша, сил надо набираться.

Уже потом, когда Надя, осоловевшая от съеденного, расслабленно прихлебывала чай, Груня вдруг внимательно посмотрела на нее, встала со стула, подошла поближе, зачем-то потрогала Надино ухо, и даже вроде как понюхала. Задумавшись немного, Алексеевна вдруг широко улыбнувшись, сказала: — Поздравляю, красавица моя. С прибытком будешь. Молодец, — и погладила ей живот.

— Ты о чем хоть, Груня? — недоумевающе спросила Надя. — Какой ещё прибыток?

— Бабий прибыток. Ты беременная. Вот радость-то, Надюшенька. Услышал господь мои молитвы!

— Как это беременная? — растерянно переспросила Надя. — Да не может такого быть! Что-то ты путаешь, Груня! Мы же... У меня же... — и она замолчала задумавшись. — Это все из-за нервов, да и задержка небольшая совсем, — неуверенно сказала она. — Сейчас отдохну пару дней, все будет нормально. Так бывало и раньше... Не, ну не может такого быть...

— Ничего я не ошибаюсь, — обиженно оборвала её Груня. — Я в таком не путаюсь никогда. У меня нюх на это дело работает как надо!

— Как же так? — переспросила Надя, опираясь на спинку стула.

— Вот так! — передразнила её Груня. — Праздник у нас. Ему-то когда скажешь? Ты на ногах хоть держишься? А то сейчас сама упадешь и стул поломаешь!

— Да стою я, стою. Про стул она переживает. Скажу, может, позже чуть, — ответила, немного подождав, Надя, доставая из шкафа свежее постельное белье. — Успеется. Мне самой еще надо подумать об этом.

5 июня 1980 года

Надежда и Семён

Утром Сенька стал требовать выписать его домой. Оказалось, что накануне вечером разыгралась еще одна эпичная битва за туалет гинекологии, результатом которой стала чья-то сломанная рука. Сенька был непреклонен:

— Есть здесь гречневый супчик на воде с переваренными макарошками толку мало. Сил это не придаст. Скажи им, что мы уходим. Больничный не нужен,