Надя легла и мгновенно отрубилась, не услышав даже кричащего доктора, который звал в терапию реаниматолога.

***

Надя незаметно превратилась в призрак, постоянно присутствующий, но никем не замечаемый. То есть, конечно же, ее замечали, когда говорили сделать то или это, но для всех ее не было. Она научилась разбираться в столбиках реанимационных карт, хотя облегчения это не принесло: ситуация лучше не становилась. Сенькино состояние по-прежнему не внушало оптимизма.

***

На четвертый день, вернее, ночь, у нее произошел небольшой конфликт с медсестрами. Вся смена решила, что ничего страшного не произойдет, если они соберутся в укромном местечке и немного отпразднуют.

Надя посмотрела на флакон, в котором оставалось совсем немного жидкости, буквально на палец выше пробки. Что-то надо было делать. Раньше такого не было, кто-нибудь обязательно заходил и хотя бы мельком, но следил, что творится. Она прикрутила колесико капельницы, уменьшив скорость до самого минимума, еще раз посмотрела на Сеньку, будто спрашивая у него разрешения отлучиться, и отправилась на поиски.

Смена нашлась по голосам, уже довольно громким, на грани, когда вот-вот прозвучит предложение спеть. Кто-то, наверное, только что рассказал анекдот, потому что, как только Надя открыла дверь, грохнул взрыв хохота.

— Извините, там у Шумова... капельница кончается, — Наде удалось попасть как раз в тот момент, когда смеяться уже почти закончили, а разговаривать еще не начали.

— Ну кончается и кончается, — затянувшись в последний раз и погасив окурок в импровизированной пепельнице, которая в прошлой жизни (весьма недавней, судя по внешнему виду) была банкой с рыбными консервами в томате, небрежно сказала медсестра. — Сейчас освободимся и поменяем.

Света (или Нина?), здоровенная, выше метра восьмидесяти, полноватая медсестра, почему-то считающая, что с окружающими комфортнее всего разговаривать короткими рублеными фразами на грани хамства, тут же утратила интерес к беседе и занялась поисками новой сигареты, исследуя лежащие на столе пачки.

— Так освобождайся и меняй, — в тон собеседнице ответила Надя. — Вот прямо сейчас, встала и пошла!

— Деточка, ты что, совсем охамела? — Нина (точно, Нина, теперь точно вспомнила!) медленно встала и двинулась навстречу Наде, выпятив вперед грудь. — Сказали — поменяем. И Шумову твоему — хоть меняй, хоть не меняй, а толку...

Именно в этот момент Надин кулак изо всех сил врезался аккурат во вторую сверху пуговицу халата Нины и, не встретив почти никакого сопротивления, устремился к позвоночнику. Прогноз бесполезности Сенькиного лечения остался незавершенным: у провидицы внезапно закончился воздух в легких и она на сгибающихся ногах устремилась к умывальнику, где ее тут же начало бурно рвать.

Надя не успокоилась и, шагнув вслед за Ниной, схватила её за волосы.

— Всё, всё, хватит, — кто-то из медсестер встал и оттеснил Надю, не давая продолжить избиение. — Извини, что так получилось. Пойдем, сейчас поменяем.

Капельницу сменили, Надя снова осталась одна возле своего Сеньки, и впервые с момента начала этой катастрофы дала волю слезам.

***

Утром она впервые пошла беседовать с врачом. Подгадав момент, когда тот возвращался с обхода, она успела нырнуть в щель закрывающейся двери, едва не толкнув доктора в спину.

— Извините, пожалуйста, — попыталась она улыбнуться, но получилось это у нее не очень хорошо. — Можно спросить?

— Конечно, — ответил доктор и показал на стул. — Слушаю вас. Вы, наверное, насчет Шумова, да? — спросил он, садясь напротив.

— Да, за Семёна. — Надя говорила, будто отвечала выученный наизусть урок. — Что с ним. Какой прогноз. Что надо, чтобы помочь?

— Не очень хороший прогноз, — ответил доктор, вздохнув. — К сожалению процесс даже остановить не удается. Какой-то непонятный возбудитель, ничего не берет. Пока мы еще можем за него дышать, но как долго — не знаю. Что могли, мы перепробовали. И я не знаю, что делать дальше.

— Извините, вы не сказали, что можно сделать? — повторила Надя. — Любые деньги. Вообще — любые. Хотите — машину купите. Хотите — квартиру кооперативную, хоть на Красной площади, хоть где. Скажите только, чем помочь?

— Хм, на Красной площади у нас только одна квартира, и мне там жить не хочется, — подумав, сказал врач. — Нужны антибиотики резерва. Это такие...

— Неважно, я запомнила, — оборвала его Надя. — Какое сегодня число?

— Тридцатое, пятница.

— Завтра. Завтра всё будет, — сказала Надя, вставая. — Только дотяните до вечера.

31 мая 1980 года

Надежда

Дома Надя нашла под дверью записку от Груни — позавчерашнюю: «Вы где? я на ниделю в Питушки к засранцам прееду позваню. 29 Май».

Ехать в Борисоглебский одной Надя зареклась. Какой-то непонятный страх сковывал её, как только она вспоминала свою первую попытку.

В общежитии Григорьева не оказалось. Вахтерша буркнула в трубку: «На дежурстве» и что-то непонятное про баб. Похвалив себя за то, что предусмотрительно записала все его данные, включая адрес бабушки в Рязанской области, Надя начала вызванивать Саню на службе. Он всё время был на вызове, и нашелся примерно в час дня.

— Саша, здравствуй. Ты мне нужен на том самом месте не позже трех дня. Лучше — раньше. Всё, до встречи.

— Надь, привет, я на службе вообще-то..., — начал было Саня.

— Григорьев, я не спрашиваю, где ты. Я тебе сказала — не позже трех. Это важно. Это пипец как важно, понял? До встречи, — и она повесила трубку, не дав ему ничего ответить.

***

Саня приехал во всей красе, на сияющем после мойки «уазике», в щегольски сдвинутой на затылок фуражке.

— Привет, Надюша! Что за срочность? А Сенька где? А то вы пропали, на квартире нет вас, а я... — Только произнеся эту тираду, он заметил выражение лица Нади и запнулся. — Случилось чего? Семён?

— Да, в больнице. Дело хреновое. Мне лекарства нужны. Саша, просто стой здесь и смотри, чтобы меня никто не тронул. — Надя посмотрела на часы и пошла в центр площадки.