одного из современников красочно передают атмосферу, в которой разворачивались репрессии. Их свидетелем стал японский паломник по имени Эннин — буддийский монах, который в 838 г. сопровождал японского посла ко двору танского императора. Его дневник пронизан тревогой, которая нарастала по мере того, как деспотичный китайский правитель на глазах у японских гостей все глубже погружался в бездну иррациональных предрассудков и безумных идей.

Прибыв в Китай, Эннин прошел обучение в буддийском монастырском комплексе на горе Утайшань, расположенной среди поросших лесом холмов провинции Шаньси. Сегодня там еще можно встретить кое-что из того, что видели паломники танской эпохи, — от древнейших в Китае деревянных зданий до «чудесных цветов редчайших видов, которые в период цветения покрывают всю гору от самого подножья и облегают склоны подобно парче, а источаемый ими аромат настолько силен, что им пропитались даже наши одежды».

За три года путешествий по Китаю Эннин плавал по Великому китайскому каналу и пользовался дорожной и речной системой, восхищаясь сетью гостиниц и постоялых дворов, а также расположенными вдоль дорог почтовыми станциями и многолюдными рынками. Постоянно занимаясь улаживанием всевозможных практических вопросов и сталкиваясь с бюрократической волокитой при выдаче разрешений и дорожных документов, он дает красочное описание пока еще действенного государственного аппарата империи. Но на крайнем западе уже происходили жестокие столкновения с войсками уйгуров, и Эннин еще странствовал по китайской земле, когда события стали приобретать все более мрачный оттенок. Поначалу то одна, то другая еретическая секта превращалась в мишень государственных атак, а потом и вовсе начались настоящие погромы.

На первых порах живших в крупных городах уйгуров обвинили в принадлежности к запрещенной секте манихеев. Их схватили и предали казни, устроив из нее отвратительную пародию на церемонию жертвоприношения. Чуть позднее, летом и осенью 842 г., направляясь в Чанъань, Эннин заметил, что буддийских монахов перестали допускать к отправлению регулярных государственных ритуалов. 14 ноября он записал в своем дневнике, что вышел императорский указ, согласно которому все монахи и монахини в империи должны быть принудительно возвращены к светской жизни. Монастырские деньги, поместья и запасы зерна надлежало передать государству. Ворота монастырей в столице опечатали, а их имущество описали. К началу февраля следующего года, согласно записям Эннина, около двух с половиной тысяч монахов и монахинь вернулись в мирской порядок. Хранившиеся в монастырях драгоценности были конфискованы и переплавлены, а книги сожжены.

Однако встречались и исключения. К тому времени буддизм настолько глубоко проник в народную культуру, что зачастую люди просто игнорировали повеления императора. Осенью 845 г. Эннин услышал, что некоторые отказывались присутствовать на официальных даосских церемониях: «Они похитили ценности, пожертвованные Будде, и теперь используют их для поклонения демонам. Кто захочет идти смотреть на такое зрелище?» Учащиеся столичного университета отказались подчиняться новым законам. В некоторых провинциях чувства людей проявлялись с такой силой, что местные управленцы не осмеливались проводить в жизнь императорский указ и продолжили принимать буддийских паломников. В Хубэе и Шаньси, к северу от реки, сообщает в дневнике Эннин, «не разрушен ни один монастырь, все идет как раньше. Одно распоряжение следовало за другим, но угрозы не возымели действия. Люди просто говорят: „Если Сын Неба хочет разрушить монастыри, пусть сам приходит и занимается этим. Мы не сможем заставить себя сделать что-то подобное“».

Между тем общая ситуация продолжала ухудшаться. В мае 846 г. уйгуры из Центральной Азии стали угрожать границам вдоль Шелкового пути, и правительство издало еще один указ, предписывающий истребить всех манихейских священников. Большой кругообразный алтарь Неба в Чанъане, восходящий ко временам империи Суй, был отстроен заново. Китаю предстояло возвращение к корням. В июне даосские жрецы присутствовали на грандиозных празднованиях в честь дня рождения императора. Мегаломания новых строительных проектов подкреплялась массовыми убийствами. Китай постепенно погружался в эру мрака.

Ду Му: в родных краях

По иронии судьбы родной внук Ду Ю — того самого деятеля, который выступал против буддизма как чуждого Китаю учения, — стал одним из выдающихся общественных деятелей второй половины существования империи Тан, сполна испытавшим на себе воздействие всех описанных выше процессов. Будучи историком и чиновником, Ду Му мог похвастаться пятью поколениями предков, которые занимали высокие министерские должности или прославились в качестве литераторов и политиков. В наши дни он известен прежде всего как один из великих поэтов танской эпохи, хотя, кроме стихов, из-под его пера вышли и трактаты об управлении государством, а также весьма авторитетный учебник по ведению войны. В его поэзии с потрясающей прямотой отражена тема религиозных преследований, отличавших ту эпоху. Еще в молодые годы, часто меняя места службы и постепенно расставаясь с иллюзиями, Ду стал очевидцем гонений на буддистов. В стихотворении «Бяньхэ покрывается льдом» он говорит о хрупкости человеческой цивилизации, используя образ воды, «что бежит подо льдом: и ночью, и днем течет на восток, хоть мы и не видим ее»[53]. Эта метафора будет вновь и вновь повторяться в позднейшей китайской литературе. «А наша жизнь — наплыв… что сон. И радостью живем, ну, много ль мы?»[54] Авторы IX в. тоже будут постоянно возвращаться к этой теме.

Перед самым началом гонений на буддистов Ду Му, недовольный своей карьерой и жаждущий повышения по службе, получил назначение на должность в Хуанчжоу в округе Цянь на северном берегу Янцзы — там, где река делает крутой разворот на юг. Это был небольшой и бедный округ, «место, где я смог выспаться», как писал он, с усмешкой отмечая собственное пристрастие к разного рода увеселительным заведениям. Условия размещения были крайне примитивными: по его словам, «даже дом губернатора здесь таков, что жить в нем сможет только вконец отчаявшийся человек». Тем не менее место вызывало у Ду Му глубокие исторические ассоциации: ведь считалось, что именно здесь состоялась великая битва у Красной скалы. Это событие произошло в 208 г., в эпоху Троецарствия, когда пала империя Хань; именно оно стало прологом к последующему распаду Китая (см. здесь). На досуге Ду совершал конные прогулки, во время которых предавался размышлениям о славном прошлом. Найденный в песке обломок копья пробудил в его душе ту невероятную восприимчивость к былому, которая столь характерна для поэтов танской эпохи:

Горько мне оттого, что у Красной скалы, где сражались герои,

Ныне лишь одинокий старик, завернувшись в свой плащ, удит рыбу…

В начале осени 844 г. император У-цзун издал последний из своих репрессивных указов‹‹3››. Отныне все буддийские храмы в империи, за редкими исключениями, закрывались навсегда, а тысячи монахов и