Самый старший по званию танский военачальник приветствовал Хуан Чао, церемониально присягнув ему у городских ворот. Восставшие распространили печатные воззвания, объявлявшие о любви Хуан Чао к народу и призывавшие граждан сохранять спокойствие и вести нормальную жизнь. В прокламациях обещалось, что лавки и имущество горожан останутся неприкосновенными. Но изобилие столичных рынков и богатство особняков вскружили головы бойцам разношерстной крестьянской армии, и грабежи с самого начала стали в покоренном городе обычным делом. Сам Хуан обосновался в большом доме танского министра, но уже через несколько дней переехал в один из дворцов в императорском квартале. Затем он приказал казнить всех захваченных в плен членов императорского клана и провозгласил себя императором государства Великая Ци, демонстрируя тем самым факт передачи Небесного мандата.

Последующие события стали одной из самых мрачных страниц китайской истории. Полчища восставших было очень трудно обеспечивать продовольствием, поскольку гражданский порядок на сельских территориях полностью рухнул, и в 883 г., оказавшись перед лицом голодной смерти, победители вполне сознательно обратились к каннибализму‹‹12››. Пока голод охватывал все новые области, солдаты Хуан Чао, по сведениям позднейших авторов, ежедневно убивали и съедали более тысячи человек. Преувеличение ли это? Не жуткая ли это басня, нарочито призванная изобразить повстанцев чудовищами? Да, в китайской истории можно обнаружить следы этой давней и мрачной традиции, но вообще-то от людоедства не гарантировано никакое общество, особенно во времена массового голода. В Китае танской эпохи случаи каннибализма в качестве жестокой мести или наказания отмечались и ранее, хотя такого, конечно, прежде не было. Рассказывали, что после того, как у повстанцев закончилось продовольствие, они стали убивать пленных, разделывать их, варить и есть. Иногда части тел засаливались или мариновались впрок. «Кое-где, по слухам, — писал современник, — человечины имелось больше, чем собачьего мяса. К людоедству относились как к „противоестественному обычаю разбойников“».

Вот так цивилизация, достигнув небывалых высот, потеряла Путь и погрузилась в пучину зверства и ужаса. Между тем танский двор нашел убежище в Сычуани, и уже в следующем году правительственные армии предприняли ряд контратак. Жители Чанъаня восстали против мятежников, и танские войска на короткое время вернули себе столицу. Но вскоре Хуан нанес ответный удар, вновь овладел городом и устроил резню гражданского населения. На этот раз столица была полностью разграблена и сильно разрушена. В припадке ненависти к богатым повстанцы безжалостно истребляли состоятельных жителей и чиновников. Это был конец старой земельной аристократии, поместья которой располагались в окрестностях Чанъаня и Лояна. Вероятно, именно тогда особняк семейства Ду был разорен, а сад на Красном склоне перестал существовать. Поэт Вэй Чжуан‹‹13››, находившийся в столице во время оккупации ее войсками Хуана, так описывал происходящее: «То в одном, то в другом доме лилась кровь… У моего соседа была юная дочь, прелестная, как богиня… ее глаза лучились, как будто бы в них отражалась сама весна, — но ее убили в собственном жилище… По всему городу женщин подвергали насилию… На огромном пространстве пылали пожары… ветер повсюду разносил пепел…»

Теперь повстанцы истребляли любого представителя императорской семьи Тан, который попадал к ним в руки. Любого танского чиновника, отказавшегося подчиниться и служить мятежной власти, ждала казнь. Среди занимавших государственные посты ученых, которым предложили перейти на службу Хуан Чао, особо запомнился Ли Дао, который заявил своим мучителям: «Вы можете по колено отрубить мне ногу, но я не склонюсь перед вами».

Как часто бывает в истории, восстания вспыхивают из-за всеобщего возмущения, классовой ненависти и попираемой справедливости. Но что делать после того, как власть захвачена? История Китая может преподать множество уроков на этот счет. В конце концов, империя Хань была основана выходцем из низов Лю Баном, а империя Мин — Чжу Юаньчжаном, не умевшим ни читать, ни писать[56]. Оба привлекали сторонников прежде всего благодаря выдающимся личностным качествам, а также военным успехам. Но Хуан Чао с этим не справился. Скоординированное контрнаступление правительственных войск отбросило его от Чанъаня. Вскоре его армия начала разваливаться, а в июле 884 г., переправляясь через Хуанхэ, он сам попал в засаду, устроенную членами собственного клана, и был убит.

Так закончился жизненный путь одного из самых знаменитых мятежников в китайской истории. Позднее вокруг его фигуры сложилось множество мифов и легенд. Ходили упорные слухи о том, что ему удалось выжить и что будто бы он стал буддийским монахом, а кто-то из танских правителей якобы даже встретил его в одном из монастырей Лояна. Несмотря на поражающие масштабы спровоцированного им насилия, современные коммунистические историки с легкостью оправдывают массовые убийства той поры, поскольку, по их мнению, они совершались во имя классовой борьбы. Хуану воздают хвалу как защитнику крестьян в их борьбе с угнетателями.

Для нескольких сотен старых семейств, которые составляли правящую аристократию Китая на протяжении как минимум трех столетий, произошедшая революция имела разрушительные последствия. Одним из таких семейств стало семейство Ли‹‹14›› из селения Чжаоцунь в провинции Хэбэй. Мы уже встречались с ним более 100 лет назад, во время мятежа Ань Лушаня. С тех пор дела их неуклонно шли в гору: за столетие выходцы из этой семьи восемь раз становились министрами. Их изящный городской особняк в столичном квартале Аньи был одним из самых роскошных частных домов в Чанъане; здание было настолько величественным, что их даже прозвали «Ли из Аньи». В буре восстаний 880-х гг. дом был разрушен, как и сельские поместья семейства, расположенные в окрестностях Лояна. Многие старые фамилии империи пережили нечто подобное. Этот период стал настоящим водоразделом, и не только из-за кровопролитий и разрушений. Уничтоженными оказались общественные институты, обычаи и ритуалы, которые обеспечивали клановую сплоченность и преданность государству. Все это, как мы увидим ниже, будет воссоздано при империи Сун в той форме, которая повлияет на всю позднейшую историю Китая. Но старым танским семьям уже не станет от этого легче. Один из очевидцев, проехавший по сельской местности после восстания Хуан Чао, описывал «заросшие дороги, разбитые жилища, заброшенные поля и сады, вырубленные и растасканные на дрова деревья, вытоптанные клумбы и снесенные павильоны — все в запустении и небрежении». Нищий старик у дороги, изображенный в одной известной поэме, был характерной приметой времени: «Взгляните на меня, я владел землями в двести чаней [2500 акров]… в год я платил налогов на миллион серебром, а там, — он показывает в сторону холмов, — там еще тысячи таких же, как я».

Напряженную драму окончательного упадка империи Тан затмевает