сопровождавшее его кровопролитие, но ее подлинные причины скрываются глубже: они были обусловлены тем, что историки и антропологи называют системным коллапсом. В этой связи уместно вспомнить и о других грандиозных катастрофах китайской истории: крушении монгольской империи Юань в начале XIV в., упадке и свержении империи Мин в конце XVI — середине XVII в. и, наконец, падении Цинь, ставшем провозвестником китайских революций XX в. Все четыре гигантских кризиса запечатлены в культурной памяти Китая, его историографии, литературе, поэзии и фольклоре.

Что происходит, когда мир вокруг начинает рушиться? Мы знаем, что распад сложных обществ, подобных Римской империи на Западе, обычно имеет несколько причин, но чаще всего начинается с упадка сильной власти в центре, параллельно сопровождаемого утратой контроля над периферией. В самом начале X в. китайский централизованный порядок рассыпался, повсюду формировались отряды местной самообороны, провинции вооружались и обзаводились региональными армиями. Пока Китай разваливался на север и юг, полководцы на местах пытались создавать собственные государства. Эта катастрофа отметила конец великой эпохи Тан, а также более чем тысячелетнего периода, когда Чанъань в своих различных ипостасях оставался столицей объединенной страны. Центр тяжести китайской истории должен был сместиться вновь.

В 904 г. Чанъань был взят штурмом и разрушен до основания. Его великие сооружения были разобраны, а строительный материал вывезен. Последнего танского императора свергли в 907 г. Но несмотря на всеобщую разруху и хаос, которыми закончилась история империи Великая Тан, в ее активе остались колоссальные экономические и культурные достижения, включая устойчивое смещение демографического и экономического центра Китая на юг. Она сумела заложить предпосылки для зарождения новых общественных, хозяйственных и образовательных институтов, которым предстояло определить будущее страны в X в.

Итак, мы подводим черту под славными столетиями Тан — эпохой, с которой китайцы до сих пор соотносят себя, особенно на юге, где люди пользуются самоназванием «тан» не реже, чем «хань». Это была эпоха, вызывающая восхищение своим космополитическим размахом и своими достижениями в культуре, искусстве и науке. Танский Чанъань как мировая столица мог сравниться с Багдадом и Константинополем, а в некоторых отношениях и превосходил их. После падения Тан устойчивая модель китайского прошлого вновь воспроизвела себя: за великим порядком неизбежно следует смута. Всего за семьдесят последующих лет в Китае образовались восемнадцать государств, которые либо боролись друг с другом, либо с трудом пытались ужиться вместе. Однако эпоха Тан намечала дорогу в будущее — если только Поднебесной суждено будет объединиться вновь.

Глава 8. Пять династий

Иногда в историческом повествовании довольно трудно выделить отдельные периоды. Согласно нынешней историографии, империя Тан пресеклась в 907 г., а в 960 г. была провозглашена империя Сун. К 979 г. она смогла утвердиться у власти, а окончательная ее победа датируется 1005 г. Но между этими двумя вехами зияет довольно продолжительный и полный кровавых событий пробел. В число пяти династий, которые дали современное название той эпохе, входили монаршие династии, правившие в государствах Поздняя Лян (907–923), Поздняя Тан (923–936), Поздняя Цзинь (936–947), Поздняя Хань (947–951) и Поздняя Чжоу (951–960). За каждой из них стояло крупное государственное образование с миллионами подданных, армиями и гражданскими службами. Все они стремились развивать торговлю, пытались создавать благоприятный климат для занятий искусством и наукой, предпринимали серьезные усилия для передачи «нашей культуры» следующим поколениям. Причем, помимо них, существовало еще около десятка более мелких царств — каждое тоже со своими правящими кланами, полководцами, мятежниками, разбойниками и сатрапами, заявлявшими о намерении «восстановить миропорядок». Из этой пестроты со временем родится обновленный Китай раннего модерна, но в тот период ни у кого не было уверенности в том, что страна вновь воссоединится под властью правителя-мудреца, обладающего Небесным мандатом. И хотя описываемая здесь эпоха раздробленности не вызывает особого восхищения у историков, она столь же увлекательна, как и любая другая эпоха в истории Китая.

Различные люди по-разному восприняли конец империи Тан. Были среди них и те, кто решил вовсе уйти от мира. Художник Цзин Хао‹‹1››, например, бежал от политической смуты в горы Чжунтяо, расположенные к северу от Хуанхэ в провинции Шаньси, где зажил жизнью обычного крестьянина. Он рисовал и писал трактаты о китайском пейзаже, подчеркивая его великолепие и незабываемую красоту, воспевая крутые утесы, водопады и бурлящие потоки — тот мир природы, в котором человек настолько мал, что почти незаметен, а все его свершения преходящи и недолговечны. Здесь Цзин Хао разработал идеи, которые лягут в основу самой влиятельной школы живописи Китая. Именно он начал дискуссию о природе реальности и об исчезновении мирских желаний при погружении в возвышенные красоты пейзажа. С того времени и по сей день это одна из ключевых тем китайского искусства. Как писал танский поэт Ду Фу, «страна распадается с каждым днем, но природа — она жива»[57].

Для других, несмотря на неопределенность будущего, единственно правильное поведение заключалось в том, чтобы оставаться вовлеченным в происходившие вокруг события, сохранять конфуцианское благородство и действенно беречь идеалы «нашей культуры». Показательным примером такого поведения служит судьба одного замечательного человека, жившего в 880–956 гг., в самый разгар смуты. Как лишь недавно удалось узнать из сохранившихся текстовых фрагментов, Ван Жэньюй‹‹2›› успел послужить четырем из пяти перечисленных выше государств периода Пяти династий, а, по словам внука этого человека, «слава его имени сияла при семи дворах». Будучи очевидцем катастрофических событий, сам он, скорее, ощущал себя носителем старых добродетелей и идеалов государства, а не «последним из римлян», как Брут в эпоху кровавой гражданской войны. Но в то же время жизнь Ван Жэньюя указывала на переход к новой эре, угасание старого мира Тан и рождение иного, более эгалитарного и меритократического порядка. В нем, как ожидалось, должны будут появиться не только новые властители, но и новые формы общества, а на смену преданности правившей в государстве династии придет более мощное чувство — преданность самому Китаю.

«Чиновник, возвысившийся над своим временем»

Чтобы проследить жизнь Ван Жэньюя, нам нужно проделать путь в 350 километров на запад от Сианя по древней дороге, ведущей из Ганьсу в Сычуань. Лисянь когда-то был крепостью, воздвигнутой у слияния рек Ханьшуй и Янцзы. Громоздящиеся на скалах остатки укреплений возвышаются над равниной, которая связывает речные системы Янцзы и Хуанхэ. Будучи в прошлом крепостью, построенной при империи Цинь, сегодняшний Лисянь представляет собой современный город, хаотично расположившийся на плоской равнине между рядами бурых холмов, за уступами которых гряда за грядой возвышаются скалистые хребты, упирающиеся