монахинь принуждались оставить служение, отрастить волосы и одеться в мирское. Полностью запрещались «суеверные подношения реликвиям и ложная мистика „западного варвара“, которыми дурачат народ». В одной только столице были закрыты и разграблены триста пагод и святилищ Будды. Занимая чиновничий пост, Ду Му был обязан одобрять государственную политику и способствовать ее реализации, но как поэт он испытывал глубокое потрясение от грабежей, разрухи, хаоса. Он написал стихотворения о заброшенном храме в Чичжоу («по-прежнему чудится мне тихий звон колокольный…») и о старом буддийском монахе, у которого отобрали рясу и колокол. Переехав в другой бедный округ — Мучжоу в провинции Чжэцзян, — поэт, рассматривая древнее льняное полотнище с ликом Будды, висящее над столом в монастырской трапезной, воскрешает в памяти перезвон, некогда созывавший братию на молитву:

Когда-то ты был послушником на горе Цзиньшань. Путь Будды, как известно, может занять тысячу лет, но не отталкивай меня только из-за того, что на моей одежде пыль большого города: когда-то и я вдохновлялся высокими идеалами‹‹4››.

Тем временем внутренние мятежи и столкновения на границах учащались. Осенью 843 г. империя развернула боевые действия против армий повстанцев, и для финансирования новой кампании были введены дополнительные налоги. Японский паломник Эннин, застрявший в Китае, не успевал следить за противоречивыми распоряжениями властей и постоянно меняющимися требованиями, касавшимися иностранцев. Он видел, как на запад отправляются все новые обозы с зерном, и слышал о гигантских военных расходах: люди говорили, будто на оплату императорских войск ежедневно тратятся 200 миллионов монет‹‹5››. Разграбления храмов и монастырей, а также реквизиции их имущества и земель представлялись властям выходом из тяжелой финансовой ситуации. Охваченное паранойей правительство знало о своей непопулярности: любого могли заподозрить в измене. Один дезертировавший офицер приютил у себя триста бывших монахов — власти, найдя их, казнили каждого. Ходили слухи, что на западе идут массовые убийства гражданского населения‹‹6››, включая даже безобидных крестьян, а в рядах императорских армий практикуется каннибализм. В 844 г. три тысячи недовольных солдат, непрерывно воевавших на протяжении трех лет, обратились к начальству с просьбой об отдыхе. Их разоружили, а затем обезглавили на Восточном рынке Чанъаня; песок на рыночной площади пропитался кровью. При императоре У-цзуне страна оказалась в тисках тирании — не в первый и не в последний раз в своей истории.

Встреча на дороге‹‹7››

Эннин и его спутники были вынуждены оставить столицу и покинуть пределы Китая. Летом 845 г., в самый жаркий сезон, когда «комары и слепни застили небо подобно грозовым тучам», они отправились по главной дороге на восток. Повсюду в глаза бросались следы насилия, обрушившегося на буддистов: разграбленные храмы, опустошенные здания, изгнанные монахи и монахини, прятавшие свои обритые головы под тряпками. На каждой стоянке местные чиновники говорили путникам одно и то же: «Началась ликвидация монастырей». Им вторили и посетители придорожных таверн, в один голос твердившие: «Монастыри нужно уничтожить».

Эннин и его спутники, официально лишенные сана и объявленные изгнанниками, двигались к побережью, чтобы найти корабль, который доставил бы их на родину. Но накануне отъезда Эннин случайно встретил одного чиновника, который когда-то помогал ему:

Мы пили чай в придорожной лавке и долго разговаривали. Прощаясь, он сказал мне: «Буддизма в этой стране больше нет. Но буддийское учение продолжит свой путь на восток, так повелось с древности. Надеюсь, вы доберетесь до дома и утвердите буддизм в своей стране. Мне, вашему ученику, очень повезло: мы встречались не один раз. Но сегодня мы расстанемся и вряд ли увидимся вновь в этой жизни. Очень надеюсь, что, достигнув состояния Будды, вы не забудете вашего преданного последователя».

Ускользающее царство

К 847 г., когда Эннин и его спутники наконец добрались до Японии, восстания в северном Китае удалось подавить. Сам император умер годом ранее, подорвав здоровье употреблением эликсиров, которые, по мнению даосских алхимиков, должны были продлить ему жизнь. Из китайских обителей изгнали более четверти миллиона монахов и монахинь, по всей стране разрушили около пяти тысяч храмов и бессчетное количество мелких святилищ. Уничтожение культурных памятников достигло гигантского размаха: погибли тысячи изделий из бронзы, множество живописных и литературных произведений. В буддийских храмах современного Китая сохранились лишь единичные статуи и рисунки, выполненные до начала описываемых здесь религиозных преследований, — таковы были масштабы вандализма. Но буддизм в Китае все-таки выживет и даже вновь расцветет при империи Сун; ниже мы убедимся в этом. А вот зороастризму и манихейству повезло гораздо меньше: эти вероисповедания были уничтожены практически полностью. Такая же участь постигла и несторианское христианство; развернутые У-цзуном гонения стали для христиан почти смертельным ударом, хотя во времена монголов несторианство все-таки переживет короткое возрождение.

К этому времени Ду Му окончательно разочаровался в политике. Он прожил достаточно, чтобы понимать, что его чиновничья карьера не удалась, но недостаточно для того, чтобы отнестись к этому спокойно. За прошедшие годы он не раз подавал в отставку и просил о переводе на другое место службы. Осенью 848 г. он вернулся в столицу, получив должность заместителя начальника бюро почетных званий. Кроме того, в знак признания его заслуг Ду Му вновь включили в число официальных историков. В области истории, по крайней мере, он мог чувствовать себя как рыба в воде; тем более что в китайской культуре поэты традиционно были историками.

На этом отрезке своей жизни Ду Му, разочарованный и рано поседевший, несмотря на свои сорок с небольшим лет, наконец вернулся домой. Он поселился в поместье дедушки Ду на Красном склоне к югу от Чанъаня, где мог вновь гулять по саду, вспоминая времена счастливого детства, когда жизнь вокруг казалась воплощением гармонии, поскольку в ней царили природная красота и социальный порядок. В хорошие времена, как говорил дедушка Ду, можно было «выйти из дома и изменить мир». Теперь же, когда настали плохие времена, его внук вернулся в символические ландшафты своего детства. Последние стихи, которые он написал здесь, отличает полнейшая самоизоляция: поэт отгородился от внешнего мира, «подобно улитке в раковине».

Ду Му умер на исходе 852 г. и был похоронен на территории поместья недалеко от деревни клана Ду. В 1960-х гг. его погребальный курган сровняли с землей, а почву вывезли. Сегодня о нем напоминает лишь едва заметное углубление посреди капустного поля, зажатого между ветшающими кирпичными стенами амбаров и сараев. Разбитую во времена Мао эпитафию недавно заменили новым мемориальным камнем. Вероятно, не без влияния современных исследователей местные жители по-прежнему хранят