размещать во временных лагерях. Поскольку урожай погиб, цены на продукты стремительно взмыли вверх. Правительство было вынуждено опустошить свои амбары с зерном, чтобы хоть как-то облегчить страдания народа.

Поэт Ду Фу, в то время чиновник невысокого ранга, ухватил самую суть произошедшего в те морозные и промозглые ноябрьские дни 755 г. Выехав глухой ночью из Чанъаня, чтобы навестить свою семью, поэт сильно замерз, а его пальцы так окоченели, что он даже не мог завязать развязавшийся пояс. На рассвете, проезжая мимо источников Хуацин, Ду Фу увидел императорские знамена и слепящий «блеск оружья». Император с придворными и госпожой Ян прибыл сюда неделей ранее. Пока страна мерзла и голодала, с ужасом входя во все более суровую зиму, двор наслаждался горячими купаниями и вкушал самые изысканные яства. «Вина и мяса слышен запах сытый, — писал Ду Фу, — а на дороге — кости мертвецов». Добравшись наконец до места и встретившись с семьей, поэт пишет: «Вхожу во двор — там стоны и рыданья: от голода погиб сынишка мой»[48].

Правительство делало все возможное, чтобы справиться с нехваткой продовольствия, но возмущение расточительностью двора нарастало. А дальше дела пошли совсем плохо. Разразившееся в середине декабря 755 г. крупное восстание под предводительством мятежного военачальника Ань Лушаня‹‹22›› буквально опустошило Китай. Будучи сыном степной шаманки и пасынком тюркско-согдийского полководца, Ань Лушань с войсками выступил на юг и 5 февраля 756 г., в первый день первого месяца по восточному календарю, провозгласил в Лояне создание нового государства. Началась тотальная война; враги осаждали императора Сюань-цзуна со всех сторон. На последующие восемь лет Китай превратился в арену непрерывных боев, противоборствующие армии грабили и разоряли страну.

Масштаб разрушений и жертв был чудовищным. Движение за пределами городов было парализовано из-за шатающихся повсюду вооруженных мародеров, сельские дороги были забиты крестьянскими телегами, реквизированными для перевозки живых и мертвых. Путешествовать по рекам и каналам тоже отваживались немногие, ведь бандиты могли подстерегать повсюду. Казалось, что половина китайцев покинула насиженные места, пытаясь выжить в условиях коллапса государства. Бушующие вихри насилия втягивали все больше людей. Лишившись дохода и почти не имея сбережений, Ду Фу‹‹23›› со своей молодой семьей оказался в водовороте катастрофических событий. Вместе с другими беженцами его домочадцы скитались по дорогам и рекам, переходя из деревни в деревню и нередко прося милостыню. В мировой истории, вероятно, нет другого великого поэта, который пережил бы подобное. «Всю жизнь я был свободен от налогов, меня не слали в воинский поход, — писал он, — и если так горька моя дорога, то как же бедствовал простой народ?»[49]

Хотя красной нитью через все его поэмы проходит критика разложения и некомпетентности властей, за ней неизменно стоит идеалистическая позиция убежденного конфуцианца. «Было время, — писал он, — когда власть имущие предавались убийствам и грабежу, военные проедали собранный в амбарах зерновой налог, императорские боевые петухи требовали кормежки. В истории можно отыскать множество указаний на причины, по которым та или иная власть терпит крах…»

Некоторые стихи отличает невероятная реалистичность. Они заставляют до дна прочувствовать тот панический ужас, который охватывал его семейство, когда оно пробиралось сквозь ночь, прячась от бандитов и волков. Вспоминая телевизионные репортажи из Сирии, Йемена, Северной Африки и многих других мест современного мира, мы можем сказать, что никому из великих художников и поэтов, кроме Ду Фу, не удалось столь ярко передать состояние человека, ставшего изгнанником на большой дороге:

Мы бежим от мятежников, в первый раз, пробираясь на север тайком,

Над дорогой в Пэнъя — злая ночь, нам повсюду мерещится враг.

Помню, как, прижимаясь друг к другу, утопая в хлюпающей грязи,

Мы бредем по ночному болоту, спотыкаясь, промокнув насквозь.

От дождя нет спасения, мы не ели уж несколько дней,

Путь наш за день — всего ничего, и надежда чуть теплится в нас…‹‹24››

В 756 г. армии Ань Лушаня подошли к Чанъаню. Государь со свитой бежали, но, отступая на запад, императорские войска взбунтовались. Среди выдвинутых ими требований была казнь госпожи Ян — женщины «с бровями, как у мотылька». В конце концов император был вынужден уступить, и ее задушили во дворе небольшого буддийского храма. Это произошло в деревушке у почтовой станции Мавэй на главной дороге, ведущей на запад. Сердце императора было разбито. Позднее, страдая от тоски, он приказал раскопать могилу, но тело Ян Гуйфэй уже было тронуто тлением, и его не стали показывать императору. Вместо этого ему отослали ароматную помаду, которая была захоронена вместе с наложницей.

Эта история, одна из самых знаменитых в китайской культуре, была поэтически увековечена еще во времена Тан. Она послужила сюжетом для множества книг, фильмов и оперных произведений. В наши дни на месте горячих источников у тех самых ворот, за которыми, как писал Ду Фу, лежали кости замерзших бедняков, разыгрывают грандиозное световое и звуковое шоу, посвященное госпоже Ян.

Месяц спустя император отрекся от трона. Ему наследовал его сын, а Чанъань был взят и разграблен мятежниками. Несмотря на смерть Ань Лушаня, война не прекратилась, причем в конечном счете Тан сумели отбить вражеский натиск и вернуть себе город. Боевые действия завершились в 763 г., но разруха воцарилась в стране надолго. Согласно переписи, проведенной в 754 г., население страны составляло тогда 52,9 миллиона человек, которые были объединены в почти девять миллионов домохозяйств, плативших налоги. Через десять лет в стране насчитывалось 16,9 миллиона жителей и 3 миллиона домохозяйств. Из этих цифр следует, что более 30 миллионов человек покинули свои дома, стали беженцами, погибли на войне или умерли от голода. Если это правда, то мы имеем дело с одной из самых смертоносных войн в человеческой истории.

Оглядываясь на события VIII в. — правление «блистательного императора» Сюань-цзуна, историю его страстной любви к госпоже Ян и его фатальные неудачи в противостоянии с Ань Лушанем, — люди позднейших эпох видели в них тем не менее период культурного величия и сказочного великолепия, невзирая даже на трагическую развязку. Центральное место в этой коллективной памяти занимает поэзия Ду Фу, которого стали воспринимать в качестве образцового мыслителя-конфуцианца, носителя непоколебимых моральных принципов, воплощения тысячелетнего нравственного сознания Китая. Но Ду Фу нельзя называть просто величайшим поэтическим гением нации; ограничивая его исключительно ролью литератора, мы недооценили бы его великое значение для китайской цивилизации. Весьма интересен вопрос о том, почему дело обстоит именно так. Он умер в полной безвестности, не сомневаясь в том, что его имя вскоре