будет забыто. Но конфуцианское возрождение, начавшееся при империи Сун, сделало поэта голосом всей страны. Сочувствие к простому народу сочетается в нем с конфуцианской преданностью государству, и благодаря этой комбинации его поэзию до сих пор преподают в китайских школах. Впрочем, обретенная им всемирная слава объясняется не только этим. В его произведениях четко запечатлена идея обращения к прошлому перед лицом бедствий настоящего, и этот мотив проходит через всю литературную традицию Китая.

Именно поэтому Ли Цинчжао, поэтесса, пережившая крушение империи Сун, в своих скитаниях хранила драгоценные свитки со стихами Ду Фу, а Фан Вэйи, другая великая поэтесса и просветительница, описывая падение империи Мин, тоже постоянно обращалась к его наследию; именно поэтому Чжэн Чжэнь, величайший из поэтов нового времени, в разгар восстания тайпинов и сопутствовавших ему ужасов отправился в паломничество в Чэнду — к хижине с соломенной крышей, где Ду Фу когда-то жил. Даже во время Нанкинской резни 1937 г. на опаленных пожарами стенах были начертаны строки великого поэта: «Страна распадается с каждым днем, но природа — она жива»[50]. В самом сердце его стихов заключена тоска о том, что могло бы быть, но чего так и не случилось.

Таким образом, 755 год стал моментом катастрофического разрыва в китайской истории. Отыскивая психологический аналог этой вехи в западной культуре, стоит обратиться к Первой мировой войне — к творчеству французских, немецких и английских поэтов, например Аполлинера, с горечью осознавшего, что 4 августа 1914 г. родился новый мир.

Примерно год спустя Зигмунд Фрейд написал свое великолепное эссе «Печаль и меланхолия», в котором доказывал, что о гибели культуры и цивилизации можно скорбеть точно так же, как о смерти любимого человека. Печаль, которую испытывал Ду Фу и которая удивляла даже его самого («почему я все еще горюю?»), пронизана острым ощущением не только личной утраты, но и более глубокого траура по утраченной культуре.

Рыдающим на пепелище семьям нет числа,

А песни-плачи здесь слышны повсюду —

И рыболов, и дровосек, и земледелец

Скорбят по тем, кого война сгубила.

О, Чжугэ Лян, наш дремлющий Дракон,

О, Гунсунь Шу, наш Жеребец могучий[51],

Герои, ставшие лишь бурым прахом

<…>

Рассказ о вашей доблести и славе

Не слышит мир, войной опустошенный‹‹25››.

Глава 7. Упадок и крушение

Мятеж Ань Лушаня, длившийся на протяжении восьми лет, стал поворотным пунктом в истории Китая. Судя по переписям населения, за это время погибло не менее 30 миллионов человек, что сравнимо с количеством жертв Первой мировой войны. Он также сопровождался общим кризисом, крахом общественных и государственных институтов. В культурном плане восстание оставило после себя и психологический отпечаток. Государство сохранилось, но теперь страна чувствовала себя иначе: она превратилась в сражающееся и осаждаемое царство. На протяжении следующего столетия танский Китай не раз становился жертвой наводнений, голода, новых мятежей. Власть центрального правительства делалась все эфемернее, а постепенная утрата провинций привела к тому, что полчища мародеров начали представлять угрозу даже для внутренних областей страны. Тем временем танская культура продолжала впитывать новые идеи, как ткань впитывает воду, и они окрашивали в свои цвета мир старых аристократических кланов, которым удалось пережить катастрофу. В необозримо древней истории Китая это был не первый и не последний подобный период, но именно он оставил после себя особенно яркие воспоминания. Мы вступаем в эпоху Поздней Тан, хотя она сама, конечно же, не рассматривала себя подобным образом.

В гостях у семьи Ду

Богатые аристократические семейства, жившие в живописных долинах к югу от столицы и на протяжении сотен лет выступавшие опорой социального порядка, постепенно восстановили свои усадьбы, разоренные войсками Ань Лушаня. Они вновь высадили плодовые деревья, починили амбары, отремонтировали конюшни и дома и продолжили наслаждаться жизнью, полной довольства и привилегий. К числу таковых принадлежало и семейство Ду (не связанное родственными узами со знаменитым поэтом). У них имелось великолепное поместье в Чэннане — области к югу от Чанъаня. Дом располагался в долине реки Фанчуань чуть ниже длинного горного хребта, известного как Красный склон, который вытянулся к югу от столицы. По долине были разбросаны ухоженные сады и каменистые горки, искусственные гроты и ручьи, перемежаемые беседками и павильонами. Как позднее напишет один из младших представителей семейства, «нашему дому и садам в Ся Ду много лет, они расположены у самой реки, а вдоль дороги к святилищу рядами тянутся красные кустарники и зеленые ивы». Связь семейства Ду с этими местами прослеживается с эпохи Хань. Именно тогда здесь поселились их предки; местность буквально пропиталась их историей, то и дело напоминая о прошлом. После обеда, послушав музыку или стихи, гость имел возможность насладиться семейной коллекцией живописи, рукописей, бронзы. Можно было также совершить прогулку к ветхому храму ханьской поры или же осмотреть древности, восходящие к эпохе Чжоу. Китайская поэзия этого периода, если провести весьма условную параллель с западной литературой, по духу своему напоминает европейскую беллетристику 1913 г. с ее сельскими поместьями из романа Алена-Фурнье «Большой Мольн» или вальяжными аристократическими семействами вроде Германтов из романа Пруста «В поисках утраченного времени». Между упомянутыми произведениями целый мир — и целое тысячелетие, — но их объединяет изысканная утонченность высокой культуры, а также ощущение жизни на переломе времен, когда одна эпоха закончилась, а другая еще не наступила. В своем поместье Ду проводили досуг, изучая политику, историю, литературу и поэзию. Представители семьи имели отношение ко всем перечисленным сферам. Особняк находился всего в нескольких километрах от города, до которого было легко добраться верхом или в принадлежащем семье конном экипаже, подобающем высокому статусу министра.

Вот так в конце VIII в. выглядело жилище известного государственного деятеля танской эпохи по имени Ду Ю. По причинам, которые станут ясны чуть позже, мы будем называть его «дедушка Ду». Родившийся в 735 г. дедушка Ду был выдающимся управленцем из старинного рода. Три поколения его предков служили империи, занимая высокие чиновничьи посты. Он мог проследить свою родословную до эпохи Хань, а если верить некоторым свидетельствам, то ее корни уходили и еще глубже, ко временам царств Цинь и Чу периода Чжаньго. Подобные семьи составляли костяк имперской бюрократии. Ду Ю успел послужить канцлером и трижды занимал должность первого министра.

В ранней молодости он пережил ужасы мятежа Ань Лушаня, и этот тяжелый личный опыт подвиг его на то,