Старый слуга покачал головой и завернул ее в одну из шуб, что лежали на скамье кареты для мягкости.

– Да не бойтесь, миледи. Я, бывало, со старшим хозяином от разбойников по лесу укатывал. Эти-то куры нас точно не догонят.

И тут Беатрис расплакалась и рассмеялась одновременно.

* * *

Великий магистр Мандевиль кричал, и этот крик его слуги слышали первый раз в жизни. Хотя нет… второй. Первый был тем вечером, когда он узнал от мрачного крепкого мужчины в плаще с гербом инквизиции, что Алиса погибла, что тело обнаружено у нее дома и среди изящных магических и обычных безделушек на ее резном столике – стеклянный шар медиума, от которого едва ли не пахнет темной, убивающей магией. Она была такой слабой магикой, что не поняла бы этого, пока не стало поздно.

Мандевиль вежливо поблагодарил за сообщение, велел подготовить к утру документы, отдал еще несколько распоряжений, послал кучера и служанку за маленькой Агатой и, едва за визитером и слугами закрылась дверь, опустился прямо на пол с хриплым неразборчивым воем.

Сейчас он кричал совсем по-другому. Яростно. Стоя перед столом и громко донося свое раздражение до магистра Эремона, который смиренно ждал окончания его тирады, вежливо отложив на тарелку надкушенный кусок сырного пирога.

– Не ожидал от вас такой слепоты! Вы, умнейший следователь с огромным опытом, ходите вокруг убийцы и смеете говорить королю, что не уверены! Только из-за вашей личной симпатии!

– Его Величеству надо говорить правду, великий магистр. Неправду он и без нас каждый день слышит, – мягко ответил магистр Эремон. Его голос звучал так ровно, будто бы он разговаривал с давним приятелем о погоде.

– Вы действительно считаете, что это такое запутанное, неоднозначное дело? Так давайте я вам объясню! – Мандевиль так ударил кулаком по стене, что на каминной полке жалобно звякнули канделябры.

– Руку разобьете, великий магистр, зачем же вы так? Как и Его Величеству, скажу: наше дело – узнать правду. Пока она не открылась, мы не можем сказать «я знаю». Лишь предполагать в разной вероятности, обсуждая эти предположения между собой и не вынося наружу. Да, вероятность, что убийца и похитительница – дочь герцога Горманстона, больше, чем, например, вероятность, что в этом виновен я. Но лишь потому, что она во время обоих этих событий была в столице, а я – на другом краю королевства.

– Я вам голову разобью, Эремон, если не прекратите паясничать! – лицо Мандевиля стало красным, глаза налились яростью. Так опускает голову и роет копытом землю бык, перед тем как броситься. – Эпона Горманстон, чему есть свидетели, ревновала своего жениха, который не спешил на ней жениться, к погибшей. Вы же видели, что Алиса погибла от воздействия артефакта, изготовить который может только маг с университетским образованием! Такой артефакт не продадут человеку без магических сил, это запрещено законом! Вы знаете, что младший принц и дочь герцога помолвлены, но совершеннолетие, которое должно заканчиваться свадьбой, справили – и ничего не изменилось. Девица с извращенным желанием стать инквизитором, уподобиться мужчинам, некрасивая, одинокая, жесткая, вы бы видели, как она…

– Поверьте, великий магистр, видел. Я ее видел в очень интересные моменты. Но если бы все, у кого сложный характер, убивали – людей бы и вовсе не осталось. Мы вот с вами друг друга убивать не будем, верно? Даже сейчас?

Мандевиль шумно, тоже по-бычьи, выдохнул, взял со стола кубок вина и осушил его одним глотком.

– Вот, не будем. В любом случае, что бы каждый из нас ни думал, – это дело связано с королевской и герцогской семьей. Здесь нельзя делать слишком резких шагов, тем более пока ни доказательств, ни следов. Такое чувство, великий магистр, что это я вам ваши слова возвращаю. Все-таки я сирота из гильдии пекарей, мне придворного чутья не дано.

– Допустим. И что вы предлагаете? Спокойно учить ее дальше совершать преступления и заметать следы? Пусть войдет во вкус и еще кого-нибудь убьет? Думаете, что честь королевской и герцогской семей от этого не пострадает?

– Я думаю, что вам стоит сесть, великий магистр. В ногах правды точно нет, а где есть – мы найдем. Если вы считаете, что девица Горманстон может быть опасна для себя и других, я с вами совершенно согласен.

От такого поворота разговора и вина, которое наконец-то дошло до разгоряченного яростью сознания, Мандевиль действительно вернулся в кресло.

– Но вы против ее ареста!

– И да, и нет. Для начала наша подозреваемая действительно опасно больна, я наводил справки, так что все откладывается, пока она не придет в себя, – мы же с вами не звери. А дальше? Заковывать ее в белый кварц и отправлять в подземелье означает навлечь на себя гнев герцога. Но незамужнюю знатную девицу можно отдать на поруки отца. Если королевским приказом запретить ей выходить из поместья, то мы сможем спокойно искать доказательства, не отвлекаясь на войну с герцогом Горманстоном. Он может любить или не любить дочь, но болезненно самолюбив. И не даст работать, пока не сровняет тюрьму, где спрятали Эпону Горманстон, с землей.

Мандевиль тоскливо посмотрел на кувшин с вином и налил еще один кубок. Эремон понял, что в этот день будет последним посетителем. А еще – что великий магистр заливает свое поражение. Алиса погибла у него прямо под носом, в доме, который он часто посещал, сам снимал и обставлял.

Горе и чувство проигрыша делает людей слепыми, глухими и яростными. Плохо, если они при этом отвечают за правосудие.

* * *

Эпона брела по долине. Низкое серое небо, туман по правую и левую руку, грязь под ногами и прелый сырой запах выдавали близость болота. Ноги вязли. Но голоса в ушах больше не было – и уже от этого становилось легче.

Плохо было то, что она не знала, куда идет. Ее вел, толкал, направлял туман. Эдварда она больше не видела. Пыталась позвать, но голос тонул в тумане, словно падал вниз.

Сквозь туман мерцали зеленые болотные огоньки. Кто-то говорил ей про зеленый огонь. Кто? Когда?

Нельзя идти на зеленый огонь. За ним живет чудовище с болота. Оно ловит людей и топит в трясине. Так во всех сказках.

Но не Эпона ли творит свою сказку? Наперекор всем чужим.

Кто-то пел далеко за туманом и за огнями. Кто-то пел и звал ее. Там пахло травами, рябиной, свежим хлебом и медом, ветер принес эти запахи, бросил Эпоне в лицо, как пригоршню снега на йольской карусели.

– Эшлин, – узнала она. –