стоял, склонясь, в университетской мантии, а темные пряди чуть вьющихся волос рассыпались по плечам, в них лишь не хватало легкой седины, а в остальном сына легко можно было принять за отца. Тот же рост, та же стать, тот же, только более юный, но завораживающий тембром голос. От этого голоса что-то трепетало внутри, хотелось закрыть глаза и протянуть ему руку, чтобы коснулся губами.

А он заговорил не о том:

– Вы вправе казнить меня за то, что не уберег Его Высочество. Я готов ответить за это, но надеюсь…

– Я верю, что готовы, но… пусть все мы сегодня тревожимся за Эдварда, его ищут те, кто умеет это делать. Глупо винить вас в том, что произошло во дворце, где даже стража не обнаружила и не остановила злоумышленника. Я хотела… услышать правду о другом. Подойдите и сядьте напротив меня.

Она отложила привычное шитье и наконец протянула руку для поцелуя.

Рэндалл подошел к камину и, прежде чем сесть в указанное кресло напротив, послушно и вежливо коснулся губами кончиков пальцев принцессы. Маргарет почувствовала, как внутри теплеет, а пальцы, до того холодные, покалывает. Так бывает, если вернуться с мороза и опустить руки в горячую воду.

– Вы помните, как были учеником ректора… Горта Галлахера? – принцесса произнесла это имя, чувствуя, как оно горчит на губах застарелой болью.

Она увидела, как широко распахнулись глаза собеседника, который не смог сдержать удивления. Сейчас он казался ей очень красивым – резкий профиль с тенями от играющего в камине огня, совсем отцовский. Маргарет было неловко от того, что ей нравится смотреть на почти незнакомого человека. Нравится замечать мелкие детали его облика, оттенки его чувств. Это затягивало, как азартная игра.

– Помню, принцесса. Он был сильным, мудрым, но жестким и опасным учителем. И хорошо научил меня тому, как опасно безоговорочно доверять.

– Вы чувствуете себя виноватым в том, что не знали правды о его планах?

– Я думал, что помогаю ему защитить мир от чудовищ, и едва не стал чудовищем сам, – Рэндалл говорил немного глухо, но было видно, что в глазах его отражается сильное чувство. Стыд? Ярость? Печаль? Маргарет пока не могла разобрать.

– Признайтесь, вам ведь тоже больно, когда теперь уже его называют чудовищем? Вы… не поверили в это до конца?

Рэндалл замер, будто окаменел. Его правая рука вцепилась в подлокотник кресла, а указательный палец левой коснулся лба. До боли знакомый жест. Принцесса не услышала, скорее разобрала по губам.

– Вы правы.

Маргарет поднялась резко, у нее закружилась голова от волнения. Увидев, что она теряет равновесие, Стэнли Рэндалл подхватил ее, уже не думая о приличиях. Принцесса почувствовала, как сильная рука не дает ей упасть в сторону камина, а щека ее касается бархатной мантии, пахнущей вереском. Сердце ее билось так сильно, что отдавалось в горле, а еще она слышала, как бьется его сердце. И от каждого удара ей становилось жарче.

– Любить не стыдно, – тихо произнесла Маргарет то, что не раз говорила себе. – Любить отца, учителя, жениха… вопреки. Пока ты не оправдываешь любовью зло. Он сделал много зла. Но ни мне, ни вам даже не дали поговорить с ним об этом.

Рэндалл крепко держал принцессу. Ей казалось, что она буквально висела в воздухе, едва касаясь пола. И очень не хотела, чтобы он размыкал руки. В ушах шумело. Наверное, так рушились камни стены, которую Маргарет строила вокруг себя четыре года. Йоль, Йоль, праздник нового солнца. Он для всех, и для тех, кто уже нового солнца не ждет.

– Позвольте, я помогу вам сесть? – тихо спросил Рэндалл. Его дыхание стало прерывистым, а лицо оказалось совсем близко к лицу Маргарет. Принцессе на мгновение показалось, что она снова слышит Горта, только он почему-то до крайности смущен.

– Да. Спасибо. Мне часто нездоровится этой осенью.

Рэндалл помог ей удобно сесть обратно в кресло.

– Я запомню ваши слова. Спасибо, Ваше Высочество…

– Маргарет.

На самом деле ей просто хотелось услышать, как этот голос будет звать ее по имени.

– Как вам будет угодно, Ваше… Маргарет.

Рэндалл так церемонно поклонился, будто находился на посольском приеме. Принцесса сама порой прятала смущение за изысканными манерами.

– Расскажите мне о нем. Пожалуйста. Что-нибудь… хорошее.

– Однажды на Йоль мне досталась роль коня, и ректор Галлахер… – начал Рэндалл историю о том, как пришел просить пирогов и сладостей в ректорский дом.

Маргарет, откинувшись на спинку кресла, слушала и понимала, что не всегда разбирает слова. Ей просто нравилось быть рядом и слышать, как он ей что-то говорит. И вязкая тоскливая полутьма отступала за черту, освещенную камином, вползала за спинки кресел, шкафы, под кровать, где теням самое место.

* * *

– Она все еще жива, насколько мне известно. Эта Эшлин ее лечит.

– Плохо. Эпона Горманстон упряма, как охотничья псина, мне ли не знать. Если она выживет, то кинется вынюхивать. Она, разумеется, считает себя умнее, чем есть, но как знать…

– И что? Его уже не вернуть.

– Его не вернуть, но у меня на будущее большие планы, и инквизиционная тюрьма в них не входит.

– Что ж. Пусть маленькая дурочка Беатрис решит все наши сложности. Давай-ка пригласим ее на собрание и объясним, что требуется во имя сестринства.

Эния улыбнулась:

– А если она не справится… то у меня есть еще одна мысль. Весьма забавная. Кажется, мне нужно встретиться с великим магистром Мандевилем.

Глава двенадцатая. Сестры бывают разные

Беатрис все делала тщательно и правильно, но чувствовала себя неуютно. Нет, не она была виновата в том, что Эпона бросилась скакать на лошади в шелковом платье посреди зимы. Но чувство причастности к болезни золовки грызло ее, едва доводилось отвлечься и вздремнуть. Хорошо хоть отвлекаться получалось нечасто.

Похищение принца взбаламутило всю столицу. Жизнь никак не могла снова войти в привычную колею нигде, тем более в доме Горманстонов. Герцог тревожился чем дальше, тем больше, а любое сильное чувство привычно порождало в нем ярость. Он вызывал лучших целителей, обещал им заплатить золотом столько, сколько весит дочь, если вылечат, и отрубить им руки, а потом голову, если угробят. Целители не рвались к столь щедрой награде.

Как-то вечером Беатрис отошла от Эпоны сделать настой клюквы на меду, а вернувшись, увидела, как герцог стоит у постели дочери и молча слушает ее дыхание. Тяжело тому, кто не умеет выражать любовь. Она киснет внутри, как забродившее пиво.

С тех пор как в