доме Горманстонов появилась Эшлин, всем будто стало полегче. Ее спокойная уверенность передавалась каждому, с кем она говорила. Жар у Эпоны начал спадать, она еще не приходила в себя, но, кажется, ее перестали мучить кошмары. Порой у нее вздрагивали ресницы, и она сама приоткрывала рот, когда Беатрис кормила ее или поила. Болезнь продолжалась уже неделю. Или еще неделю. С чем сравнить.

Герцог принял названую сестру дочери как-то спокойно и легко, говорил с ней свысока, но тепло. И даже герцогиня перестала страдать головными болями и вышла из своей комнаты. Фарлей, наоборот, лишний раз старался никому не попадаться на глаза. Возможно, после того, как герцог услышал его громкие и не слишком огорченные сомнения в том, что Эпона выживет, и молча ответил оплеухой во всю свою силу.

Вечером Эшлин пела. Под ее сильный мягкий голос даже Беатрис отвлекалась от забот и засыпала прямо в кресле так, будто оно превращалось в удобную перину. Сны ей снились хорошие и теплые.

Сегодня Эшлин отпустила Беатрис встретиться с подругами у графини Мур, пообещав, что с Эпоной все будет хорошо. Приглашения пришло уже два, отвечать отказом было совсем неловко.

Ехали к дому графини молча. Старый Том неспешно погонял лошадку, дорогу сковало изморозью, а на голых ветвях деревьев кое-где чернели вороны. Белое и черное навевало тоску. Беатрис не любила зиму, куталась в плащ, прятала руки в муфту и мечтала скорее попробовать горячего пунша и знаменитых сладостей дома Мур, чтобы хоть как-то отогреться.

Но сестры, потерявшие Алису, сидели нахохлившись, как те же вороны. Былое сладкое тепло из посиделок исчезло. Даже сестренки Мэйвинтер сегодня не болтали и вообще напоминали старую деву Джину Мур, племянницу покойного графа. Посреди стола вместо привычного алтаря из фруктов стояли черные свечи, между ними лежали засушенные розы и жемчужные бусы, какие любила Алиса.

Графиня Мур поприветствовала Беатрис ласково. Она была единственной, кто сохранил привычную улыбку.

– Сегодня нас почтит визитом первая фрейлина принцессы, наша прекрасная Эния, – сказала она, – а до того мне бы хотелось, чтобы мы в память об Алисе, жизнь которой так рано оборвалась, зажгли свечи и сказали о ней добрые слова.

Джина Мур, затянутая в очередное серое платье с такими же серыми, как ее лицо, кружевами, вдруг выронила из рук вышивку и всхлипнула. Графиня наградила ее неожиданно суровым взглядом, и на лице Джины промелькнули по очереди испуг и гнев. Но надо было придумать, что же сказать сейчас.

На собраниях с самого их начала Беатрис пыталась привыкнуть делиться мыслями, но каждый раз замирала. Кому интересны ее мысли? Они же простые, грустные и мимолетные, как осенние падающие листья, прихваченные морозцем дочерна.

Что она скажет? Как ее страшит непонятная смерть Алисы? Да это даже не будет честно, потому что два страха не вмещаются в одну голову и думает сейчас Беатрис совсем о другом человеке. Боится, что вернется сегодня и увидит в дверях комнаты Эпоны ту темную фигуру с косой, что рисуют в старинных дорогих книгах. Пусть ей кто-то говорил, что этот образ лишь аллегория, но если все так рисуют, значит, где-то видели?

За этими неловкими мыслями Беатрис едва не пропустила свою очередь, и Салли дернула ее за руку. Беатрис поняла, что все смотрят на нее, поднялась, едва не уронив столик и сжав руки, коротко сказала:

– Алиса… мне так жаль, что ей не удастся увидеть возвращение Повелителя из заточения. Вот.

Она покраснела и села.

Дольше всех, как и ожидалось, вещала графиня Мур. Послушав ее, можно было подумать, что на Алисе держался весь город, все королевство, весь мир, и сейчас удивительно, как само небо не упало на землю. Под ее речь совершенно позорно хотелось дремать, мерно кивая. Беатрис едва действительно так не сделала, но тут слуга объявил, что прибыла Эния Магуайр.

Если честно, Беатрис никогда не нравилась эта броско красивая девушка с ледяным взглядом и улыбкой ядовитой, как цветы волчеягодника. Она даже думала, что завидует ей, и потихоньку ругала себя за эту зависть. Но именно она теперь становилась старшей сестрой среди ждущих Повелителя из темницы междумирья.

– Я вижу, что здесь сегодня слишком темно и мрачно. Если вы пали духом, едва вас коснулась тень, то как вы станете опорой достойных мужчин? Кого вы сможете вдохновить такими кислыми лицами и опущенными плечами? – с порога взвилась она.

Графиня благостно смотрела перед собой, одобряя эту встряску. Джина Мур вжала голову в плечи, будто ругали только ее. Девочки Мэйвинтер переглядывались, беззвучно советуясь. Беатрис вдруг ощутила жаркую волну негодования. Почему эта прилетевшая из дворца райская птичка указывает им, как правильно чувствовать? Если ей не дадено сердца, чтобы переживать утрату вроде как близкой подруги, не все ж такие?!

Но привлекать внимание хотелось меньше всего. Беатрис попробовала улыбнуться, лицо вспомнило привычную заискивающую улыбку легко. То, что мы повторяем каждый день, въедается в память тела. Она расправила плечи и подняла голову. То же старались делать остальные. Девочки улыбались весело, графиня – самодовольно, Джина – криво.

– Вот так лучше, сестры, – кивнула Эния, потеснив графиню Мур во главе стола. – Великое действо уже началось, и сам зимний ветер несет нам перемены. Чувствуете?

В прогретой комнате с закрытыми наглухо окнами никакого зимнего ветра не чувствовалось, но все закивали.

– И сегодняшний обряд проведу я, чтобы мы показали Повелителю, как близка его свобода, как сильны наши чаяния открыть ему двери темницы. Грядущая весна станет вечной весной для каждой женщины, которая обретет свою истинную силу. Зажжем благовония и возьмемся за руки, младшие сестры. Повелителю нужны наше тепло и любовь.

Тяжелый аромат, похожий на винную сладость подгнившей садовой падалицы, над которой летом кружатся осы, окутывал и кружил голову. Беатрис не знала, из чего Эния – только она сама, изредка с помощью Алисы, – делает эти курения, но ощущения от них были странными. Она будто становилась легкой как перышко и взмывала в воздух, кружилась, падала и вместе с теми, с кем держалась за руки, становилась частью вихря. Лицо горело, а мыслей не оставалось совсем, только яркие чувства, что захватывают все существо целиком. Вот звенящая натянутой струной радость в голове и теле, а вот круглая, полная невыплаканных слез, холодная, как покрытая инеем земля, печаль. Еще немного – и волной охватывает трепетное и острое чувство, будто мечта вот-вот сбудется, сладкая тревога, надежда. Она как щекотка для души, едва касается, заставляя душу хихикать и шевелить лапками, двигаться к тому, что вот-вот подарит счастье. В